— Про Урук? — повторил вождь. — Про Урук — это хорошо. — Гильгамеш, прищурившись, оглядел комнату. Ему показалось, что она наполнилась легкой дымкой; очертания смазывались, повсюду шныряли какие-то зыбкие тени. Все звуки доносились словно сквозь толстое полотно. Он потер глаза, встряхнул головой. — Давай... про Урук, — медленно выговорил он, с трудом ворочая языком.
Музыканты вновь грянули что-то торжественное. Ур-Нин оглушительно завопил:
— Да, в западню! — неожиданно рявкнул Гильгамеш, срываясь с места. — В западню, не будь я внук Солнца!
Из опрокинутого светильника полилось дорогое масло. Музыканты замерли. Оцепенев от ужаса, они наблюдали, как вождь обвел всех мутным взором, усмехнулся чему-то, затем смачно плюнул на раскрашенный пол.
— Ну, чего замолчали, отродье гиены?
Потеряв головы от страха, музыканты заиграли что-то лихое и разнузданное. У Гильгамеша взбурлила кровь, ноги сами пошли в пляс.
— Вот так! Оп-ля! Ай да мы, — приговаривал он, по-обезьяньи кривляясь и выделывая несусветные коленца.
Ур-Нин испуганно выбежал из комнаты. Музыканты продолжали отчаянно наяривать плясовую. Откуда ни возьмись, в комнате появились две полуобнаженные акробатки. Похотливо извиваясь, они закружились вокруг Гильгамеша, гибкие, как пантеры, и прекрасные, как лани. Охваченный звериным влечением, вождь сорвал с одной из них короткую юбку, швырнул рабыню на пол. Девушка ахнула, больно ударившись спиной. Гильгамеш потянул с себя одежду, в сладострастном ослеплении навалился на акробатку, обхватил ее тонкое тело и блаженно заурчал. Рядом продолжала изгибаться в танце вторая рабыня; музыканты, вконец обезумев, играли свой бешеный мотив, а Гильгамеш, рыча от возбуждения, возил по полу окаменевшее в судороге тело акробатки и чувствовал, как темная злая сила, захлестнувшая его утром и подвигнувшая расправиться с Лузиной, вновь подчиняет себе его мысли и чувства. Ему хотелось крушить и убивать, хотелось ощутить вкус крови на губах, хотелось, чтобы люди в страхе ползали у его ног, а он играючи разбивал им головы медной булавой.
Девушка перестала шевелиться. Закатив глаза, она лежала под ним бездыханным трупом. Гильгамеш потерял к ней интерес. Он поднялся и плотоядно посмотрел на вторую акробатку. Музыканты оборвали мелодию, побросали свои инструменты и выскочили в коридор. Рабыня остановилась и отступила к стене. Гильгамеш медленно приблизился к ней, словно голодный лев к загнанной косуле. С животным хрипом он прижал акробатку к стене, схватил за край юбки, но вдруг некая сила потянула его обратно, заставив взвыть от бешенства. Он забился в чьих-то неразъемных объятиях, вперив вожделеющий взгляд в вытаращенные глаза рабыни.
— Слуги! Воины! — заорал он исступленно. — Ко мне! Убейте всех в этом доме. Вырежьте им печени, окропите их кровью алтари!..
Ругательства полились из его уст; грязные, непристойные, они извергались, словно поток нечистот из помойного корыта. Ему было горько и унизительно ощущать свою беспомощность. Он, внук Солнца, не может получить желаемого в собственном городе! Кто этот дерзкий, что осмелился бросить ему вызов?
— Богиня готова дать тебе ответ, повелитель, — произнес ему в ухо спокойный голос, обдав его нос запахом недоваренного лука.
Этот голос отрезвил его. Гильгамеш сразу обмяк и перестал сопротивляться. Безумие, слепая ярость оставили его, сменившись опустошением. Казалось, будто тяжелая пелена сползла с его глаз. Он озирался, не узнавая комнаты. Он видел распростертое тело танцовщицы, лежавшее перед ним с бесстыдно раскинутыми ногами, видел ее подругу, вжавшуюся в стену, глотающую частые слезы, видел храмовых стражников, заглядывающих в дверной проем, но все это не вязалось у него с реальностью. В остывающем сознании мелькали какие-то образы, голоса, звуки. Гильгамеш медленно опустился на циновку и закрыл глаза руками.
— Я сейчас выйду к богине, — глухо промолвил он.
В коридоре негромко заговорили чьи-то голоса, затем послышался топот ног. Стражники вынесли беспамятную рабыню, оставив вождя наедине с его мыслями. Гильгамеш хмуро огляделся, полный самых мрачных предчувствий. «Богиня отомстит мне, — подумал он. — Она не простит кощунства». Смежив веки, он зашептал про себя молитву Инанне и медленно упал на спину.
Когда вождь вышел из комнаты, взгляд его был спокоен, брови сомкнуты в резком изгибе.