— Я сделаю так, как ты скажешь мне, чаровница, — выпалил Энкиду, с собачьей преданностью глядя на нее. — Тебе вверяю я свою судьбу.
Шамхат улыбнулась, польщенная таким доверием.
— Тогда попрощайся с селянами, Энкиду, — сказала она. — Быть может, ты уже не увидишь их. Завтра у тебя начнется новая жизнь.
Жители деревни с неохотой отпускали своего нового собрата. Они успели привыкнуть к нему и полюбить. Особенно горевала женская половина села, давно уже с истомой поглядывавшая на пришельца из леса. Его недюжинная храбрость и неподдельное добродушие сделали из Энкиду предмет тайного обожания всех незамужних девиц, которые с нетерпением ждали праздника сбора урожая, чтобы в разгар игрищ, когда парни гоняются за девушками, ненавязчиво соблазнить стеснительного сына дикой природы. Но теперь мечтам их был положен конец.
Вечером селяне устроили ему прощальный пир, а утром следующего дня Шамхат повезла его в Урук. Больше Энкиду не возвращался в деревню.
В низкой и темной каморке, освещенной одним-единственным слабым светильником, висели тяжелые запахи сырой рыбы и подгоревшей каши. Сквозь низкий входной проем слышались нестройные завывания пьянчуг, грубый смех и ругань. Курлиль уселся на тростниковый табурет, подозрительно огляделся, пошевелил ноздрями.
— Господин желает чего-нибудь? — наклонился к нему хозяин корчмы.
— Вот что, почтенный, — ответил санга. — Своей стряпней ты можешь травить уличных бродяг. Я пришел сюда, чтобы переговорить с одним человеком. Мне хотелось бы, чтобы нас никто не беспокоил. За это ты получишь тридцать новых циновок. Но если вдруг о нашей встрече разнюхает кто-либо, помимо этих стен, я устрою так, что ты быстренько окажешься на корабле работорговцев с колодкой на шее. Мне достаточно шепнуть одно слово начальнику стражи, чтобы он прикрыл твой притон.
— Пусть господин не тревожится, — испуганно пролепетал хозяин. — Уста мои запечатаны крепче, чем житницы Дома неба. Никто не потревожит высокородного служителя владычицы Инанны, пока он будет беседовать со своим другом. — Хозяин попятился, усиленно кланяясь, затем исчез за пологом.
Вскоре явился человек, которого ждал санга. С тяжелым сопением он вплыл внутрь, остановился на мгновение, привыкая к темноте, затем сделал два шага и плюхнулся на табурет. В полумраке проступили его дряблые щеки, сверкнули отливом крупные маслянистые губы. Послышался легкий свист выдыхаемого воздуха.
— Приветствую тебя, санга, — произнес он хрипло.
— Приветствую тебя, старейшина, — отозвался Курлиль.
— Что за дыру ты выбрал для встречи? — полюбопытствовал человек, брезгливо озираясь.
— Здесь безопасно, — возразил Курлиль. — Ни одному соглядатаю не придет в голову искать нас в этом месте.
Человек промолчал. Он вытер платком лицо, сложил руки на животе, немигающим взором уставился на сангу.
— Завтра он будет в городе, — произнес Курлиль.
Человек шевельнулся.
— Вождь знает?
— Нет, — улыбнулся санга. — И никогда не узнает.
Человек усмехнулся.
— А блудница?
— Ей известно не больше, чем Иннашагге.
Человек вздохнул.
— Может, напрасно ты не открылся хозяйке Дома неба. Я слышал, ей не чуждо тщеславие. Это могло бы сыграть нам на руку.
— Для нас сейчас важнее поддержка Больших домов. Ты говорил со старейшинами?
— Говорил. Пушур-Туту с нами. Остальные колеблются. Гильгамеш пригласил их на победное пиршество, и они рыдают от умиления. Старые бабы, их место у веретена, а не во главе Больших домов.
— Тем хуже для них, — сурово бросил Курлиль. — Не придется делиться.
Человек наклонился вперед.
— Помни, санга, ты обещал — Гильгамеш будет мой. Не оскверни своих уст вероломством. Иначе ты жестоко поплатишься за обман.
— Я помню о клятве, старейшина. Вождь будет твой. Но ты тоже поклянись, что не отпустишь его живым.
— В этом можешь не сомневаться, санга. Смерть его будет настолько ужасной, что содрогнутся дикари из южной пустыни. Я заставлю его кататься в ногах, умоляя о смерти, я заставлю его желать гибели, как самого ценного из благодеяний.
Курлиль поежился.
— Отчего ты так ненавидишь его, старейшина? Ведь он оставил тебе жизнь.
— Он унизил меня! Унизил мой род, моих потомков. Теперь на них лежит клеймо предателей, и только кровь очистит его.