— Понимаешь, что-то разбудило меня сегодня. Как будто некий глас сказал мне: «Просыпайся, Гильгамеш, выйди на крышу. Там ты увидишь волшебство». Я поднялся и увидел...
— Что? — спросила супруга.
— Знак, — коротко ответил вождь.
— Знак?
— Да, знак. Доброе предзнаменование.
— Для кого?
— Для нас с тобой. Для города. Для всех людей.
Иннашагга засмеялась.
— Почему ты смеешься? — удивился Гильгамеш.
— Ты смешно рассказываешь.
Вождь нахмурился, но тут же уголки его глаз пошли веселыми морщинами, и он расхохотался.
— Да, сегодня мы будем радоваться. Пусть повара приготовят праздничную трапезу. Пусть музыканты играют счастливый гимн. Пусть пляшут танцовщицы. Пусть весь город знает, что я упоен наслаждением.
Иннашагга с радостным изумлением смотрела на него.
— Никогда еще я не видела тебя в таком ликовании, Гильгамеш. Душа моя радуется, глядя на тебя, но рассудок тщетно пытается уяснить причину такого счастья.
Вождь загадочно улыбнулся.
— Долго вы еще будете возиться? — крикнул он рабыням.
— Ты слишком нетерпелив, — вступилась за служанок Иннашагга. — Подожди еще немного.
Вождь стремительно приблизился к ней, схватил за теплые ладони.
— Я не хочу ждать, — страстно промолвил он, выдергивая Иннашаггу из ложа. — Ты должна увидеть это немедленно, сейчас.
— Стой, безумный! — воскликнула она с веселым испугом. — Мне надо омыть лицо.
— Потом, потом. Ты омоешь его в водах вечного Евфрата.
Увлекая ее за собой, он выбежал в коридор и помчался по лестнице. Они бежали все выше и выше, пока Иннашагга не взмолилась:
— Давай умерим ход. Мне не по силам такая гонка.
Гильгамеш без слов подхватил жену на руки и вынес на крышу.
— Закрой глаза, — попросил он, ставя супругу на ноги.
Она послушно опустила веки. Гильгамеша взял ее за мягкую ладонь и подвел к краю.
— Теперь открой.
Она разомкнула очи и ахнула от восхищения. Перед нею расстилалось огромное озеро. Волны, лениво перекатываясь через отмели, сверкали в утреннем солнце тысячами веселых блесток. Птицы стелились в полете над быстрым потоком, выхватывая из воды трепещущую рыбу. Свежайший ветер серебрил поверхность реки, надувал запахи водорослей и тины. Между торчащими там и сям островками сновали деревенские лодчонки. Слышались голоса людей и резкие крики чирков. Грязный поток, огибая город с двух сторон, нес в себе множество мусора, песка, ила. На отмелях покачивались застрявшие бревна, к ним лепились вырванные с корнем кусты, размокшими бурдюками проплывали трупы собак и кур.
— Половодье, — произнесла Иннашагга.
— Половодье, — подтвердил Гильгамеш, не сводя глаз с разгулявшейся стихии. — Ты чувствуешь, любимая? Это — знак. Боги посылают нам знамение.
— Знамение? — недоуменно повторила она. — Евфрат каждый год выходит из берегов.
— Суть не в этом. Наводнение — это намек. Неужели не видишь ты, что оно пришло раньше времени? Боги показывают, что им угоден наш союз. Они наделяют урукцев водой, дабы даровать им обильный урожай. Инанна, мать плодородия, благоволит нам. Понимаешь ли ты это, жена моя? Наше потомство будет править здесь, осененное божественной благодатью, покуда существует страна черноголовых.
Гильгамеш разволновался, ноздри его расширились, вдыхая свежий воздух, глаза затуманились. Казалось, он уже видел перед собой мощные твердыни Урука, бесконечные вереницы рабов и ровные шеренги воинов, повторявших в едином порыве: «Гильгамеш! Гильгамеш!» Заметив этот взгляд, Иннашагга затрепетала. Муж представился ей боговдохновенным героем, идущим с высоко поднятой головой к великой цели.
— Ты видишь Инанну? — прошептала она.
— Вижу, — зачарованно ответил Гильгамеш.
— Она смотрит на нас?
— Она смотрит на город. Она счастлива.
— А ты счастлив?
— Я иду за своей богиней. В этом мое счастье.
Иннашагга отвернулась, лицо ее потемнело. Она стала молча наблюдать за рекой, пока что-то не привлекло ее внимание. Она присмотрелась и вскрикнула.
— Что случилось? — спросил Гильгамеш, с трудом пробуждаясь от грез.
Не говоря ни слова, жена вытянула руку. Гильгамеш проследил за ее жестом и отпрянул. Невдалеке проплывало несколько человеческих тел. Черные полусгнившие лица их скалились на мир несводимой усмешкой смерти. Изъеденные червями руки бессильно покачивались на волнах, поблескивая белыми костяшками пальцев. Раскисшие лохмотья кусками сползали с покойников, обнажая разложившиеся, набухшие от воды внутренности.