— Это чудо, поистине чудо, — прошептала она, заходя существу за спину.
Прикоснувшись к его плечу, она ощутила, как гость вздрогнул. Легкий озноб пробежал по ее руке, всколыхнул сердце.
— Он умеет говорить? — спросила она у служителя.
— Он умеет все, госпожа, — прохрипел Урабу.
Иннашагга вновь зашла спереди, взялась двумя пальцами за подбородок человека.
— Как зовут тебя, чужестранец? — поинтересовалась она, приподнимая его лицо.
— Энкиду, — прогудел тот, бешено поводя зрачками.
— Откуда ты?
— Из страны повелителя Дома неба, — ответил Энкиду как его учили.
Иннашагга обернулась к служителю Инанны:
— Я поражена. Этот человек и впрямь неотличим от нашего великого вождя.
Урабу заискивающе улыбнулся.
— Как прикажешь поступить с ним, госпожа?
Иннашагга немного подумала.
— Я возьму его под свое крыло. Ты можешь быть свободен, Урабу.
— Но, госпожа, — тихо вскричал служитель, — этот дикарь может быть опасен. Я не могу оставить тебя с ним наедине.
— Ступай, — металлическим голосом приказала Иннашагга. — Я не нуждаюсь в твоей защите.
Урабу всплеснул руками, но спорить не стал. Низко поклонившись, он попятился к выходу. Иннашагга еще раз с любопытством оглядела удивительного гостя.
— Сейчас ты предстанешь перед хозяином Урука, — сказала она. — Он пребывает ныне в печали, и твой облик заставит его забыть о треволнениях.
Она поманила Энкиду за собой и направилась в опочивальню.
Вождь лежал, уткнув взор в потолок. На лице его были горечь и досада. Кажется, он еще злился на жену за ее слова и не повернул головы, когда она вошла. Но столь детское выражение своих чувств лишь рассмешило Иннашаггу. Она приблизилась к ложу и сказала с улыбкой:
— Хватит кручиниться, Гильгамеш. Обрати свой лик и узри великое диво.
Гильгамеш скосил на нее глаза.
— О чем говоришь ты? Неужели боги подстроили мне новую пакость?
Иннашагга раздраженно фыркнула и отступила в сторону, открывая взору вождя сгорбленного Энкиду.
— Взгляни, ты узнаешь этого человека?
Гильгамеш приподнялся на локте, глаза его расширились. Прошептав какое-то проклятие, он соскочил с кровати и подошел вплотную к сыну леса. Некоторое время он созерцал его, потом вытянул ладонь и осторожно опустил ее на плечо Энкиду, как бы удостоверяясь в подлинности зрительного образа. Провел ладонью до локтя, плавно отнял руку и, вышагивая как петух, обошел гостя вокруг.
— Что это? — недоуменно обратился он к жене.
— Разве не видишь ты? — весело отозвалась она. — Это твой названый брат, похожий на тебя как две капли воды. Имя его — Энкиду.
Гильгамеш вытер вспотевший лоб, еще раз посмотрел на двойника.
— Братья мои пребывают во храмах, вознося молитвы богам. Этот человек незнаком мне. Откуда он взялся?
— Моя родина — лес, — неожиданно отозвался Энкиду. — Там был я господином, там был рожден и провел первые дни своей жизни. Животные поклонялись мне, а люди трепетали предо мною. Власть моя была безгранична, как твоя власть в этом граде, но я отринул ее, ибо Шамхат, чаровница из Урука, изменила мою суть, пробудила дремлющие чувства, заставила ощутить себя человеком. Она привезла меня сюда, в твою обитель, дабы утешить печень твоей несравненной супруги и вселить радость в твои мысли.
Гильгамеш и Иннашагга застыли в изумлении. Для них было непостижимо и странно услышать столь слаженную речь из уст дикаря. Какой-то испуг охватил обоих, когда они поняли, что пришелец из леса совсем не глупее их. Гильгамеш первым очнулся от оцепенения.
— Что ж, тебе удалось вывести меня из уныния, лесной человек. Ты вернул мне веру в благосклонность богов. Если они посылают мне такое чудо, то, уж наверное, не собираются оставлять мою страну без призрения. — Он обернулся к жене: — Передай прекрасной Шамхат, что я доволен ею. Она развеяла мою печаль и достойна величайшей награды. Пусть санга выдаст ей пять субату из тончайшего льна и двадцать золотых браслетов. На каждом из них пусть граверы выбьют благодарственную надпись, дабы память об этом благодеянии не умерла в веках.
— Я передам Шамхат все, что ты сказал, Гильгамеш. Но не забудь и о награде для своего верного санги. Это он послал Шамхат за лесным человеком. Ему ты обязан тем, что душа твоя возродилась к жизни.