— Ликом и телом ты неотличим от вождя, да и удел ваш столь же сходен. Всевышние боги поставили вас над другими, дали право карать и миловать, облекли могуществом. Ныне ты утерял свою власть, но лишь для того, чтобы встретить моего сына. В этом вижу я божий промысел. Не случайно боги свели вас друг с другом, не случайно слепили по одной форме. Соединенные вместе, вы обречены высшим наказом совершить великое дело.
— Да-да, матушка, я тоже чувствую это! — воскликнул Гильгамеш. — Все это не случайно. Боги хотят сказать что-то мне, но я не могу пока распознать их намек.
— Загляни в свою душу, и ты поймешь, о чем толкуют тебе Творцы.
— Душа моя бурлит от необузданных страстей. Разнообразные желания переполняют ее, заставляя искать великих свершений, кои прославили бы мое имя и сделали его бессмертным.
— Мечта, достойная великого вождя. Но отчего ты не стремишься к ней, а пребываешь в бездействии?
— Оттого, что Киш утратил величие и цель, к которой я стремился, пропала. Пока Акка был могуч и непобедим, торжество над ним вселяло в меня силы. Но теперь, когда город Забабы унижен, борьба с ним перестала вдохновлять меня.
— Найди себе иную цель. В мире так много дел, требующих твоего участия.
— Все это дела, заботящие лишь простых смертных. Люди забудут обо мне, как только я разрешу их трудности.
— Но быть вождем — это не только сражаться на стенах. Кто, кроме тебя, расчистит каналы, кто выроет колодцы, кто обустроит пристань и возведет новый храм?
— Я знаю это, матушка, но все это не то...
— Ты хочешь стать знаменитым? — вдруг вопросил Энкиду, искоса поглядывая на Гильгамеша.
Вождь удивленно посмотрел на него. Никому не позволено встревать в разговор повелителя с его матерью. И уж верхом неучтивости было обращение к владыке Урука как к равному. За эти проступки дерзкий мог поплатиться жизнью. Но лесного человека извиняло то, что он прибыл из деревни, где не имеют представления о манерах.
— Да, — неохотно бросил Гильгамеш. — В этом моя мечта.
— Я подскажу тебе способ.
— Ты? — удивился вождь.
— Да.
Гильгамеш с кривой улыбкой посмотрел на него.
— Ну что ж, открой мне свой способ. Быть может, он вернет мне вкус к жизни.
— Далеко-далеко на западе есть кедровая гора, где живет страшное чудовище Хувава. Всех, кто приближается к ней, пронизывает неодолимый ужас, прогоняющий их прочь. Люди и звери обходят эту гору стороной и трепещут, когда слышат вой Хувавы. Не было доныне героя, отважившегося взойти на гору. Тот, кому удастся сделать это и поразить чудовище своей секирой, наделен будет славой и почетом во веки веков. Но если смельчак погибнет, он обречет на смерть весь свой род и землю, в которой был рожден.
— Я знаю эту легенду, — снисходительно отозвался Гильгамеш. — Истины в ней не больше, чем в сплетнях торговок.
— Это не легенда. Когда я жил в лесу, перелетные лебеди рассказывали, что видели эту гору собственными глазами и слышали вой Хувавы. Этот звук настолько перепугал их, что они немедля свернули с пути, хотя летели высоко над землей.
— Выходит, ты понимаешь язык зверей? — воскликнул Гильгамеш.
— Понимаю. И берусь провести тебя к этой горе, если печень твоя пламенеет к подвигу.
Вождь повернулся к матери.
— Посоветуй, матушка, как мне быть? Стоит ли мне довериться пришельцу из леса или надо сперва довести до конца то, что я начал?
— Тебе решать, сын мой. Есть разные способы остаться в памяти потомков. Кто-то поражает чудовищ, кто-то возводит новые храмы. Я не могу дать тебе совет. Выбирай сам, что тебе ближе.
Гильгамеш опасливо посмотрел на Энкиду, в волнении заходил по комнате, потирая кулаки. Потом резко остановился, покачался на ступнях.
— Если я возведу стену, — медленно проговорил он, — жители Урука будут славить меня как благодетеля. А если уничтожу Хуваву, вся страна черноголовых преклонится предо мною. — Он повернулся к Энкиду: — Веди меня, лесной человек. Я верю, тебя послали боги, дабы я выбрал эту стезю. Победа наша предрешена, и слава о нас будет греметь, покуда растут травы и солнце всходит на небосклоне. — Заметив, что мать горестно качает головой, он обернулся и спросил ее с радостным недоумением: — Разве ты не рада моему выбору?
— Не мне судить, какой выбор лучше. Бессмертные боги определяют наши судьбы, взвешивая их на мировых весах. Но почто они наделили тебя столь беспокойным нравом?
— Ах, матушка! — весело воскликнул Гильгамеш. — В этом счастье мое. Разве лучше бы было, если б твой сын вырос трусливой мышью?