— Вот мы и дошли, Гильгамеш, — обернулся он к безмолвному собрату. — Если верить этим птахам, перед нами логово Хувавы. — Он присмотрелся к вождю и покачал головой. — Пожалуй, тебе лучше посидеть в сторонке. Не ровен час, объявится хозяин норы.
Он отвел Гильгамеша в тень могучего дуба и вернулся к логову. Почесав затылок, Энкиду поднял с земли длинную сухую ветку, поводил ею в норе. Оттуда донеслось отчетливое шипение. Энкиду предусмотрительно отскочил, затем снова заглянул внутрь. Ему показалось, что на него смотрят чьи-то глаза. Ободренный нерешительностью чудовища, Энкиду собрал вокруг норы гору хвороста и запалил костер. Затрещали ветки, закурился сизый дым. Энкиду вытащил нож, встал сбоку от входа и стал ждать, когда чудище полезет наружу. Он хотел рубануть его по спине, пока оно не успело напасть первым. Так и получилось. В норе что-то зашуршало, посыпалась земля, и из логова показалась небольшая буроватая змейка. Сворачиваясь кольцами и треща раздвоенным языком, она заметалась в разные стороны, ища спасения. Энкиду поначалу застыл в изумлении, но быстро собрался и обрушил на Хуваву град ударов. Спустя мгновение отрубленная голова чудовища отлетела в сторону. Тело, извиваясь, сгорало в пламени. Энкиду подхватил крохотную головку, торжествующе помахал ею в воздухе.
— Мы поразили зверя, Гильгамеш! Отныне молва о нас не умрет.
— Эхей, названый брат мой! — воскликнул вождь. — Ты совершил величайший подвиг.
Смерть чудовища в мгновение ока вернула ему прежний вид. Как будто не было тех ужасных дней, когда он трясся от страха и умолял убить себя. Теперь это был прежний Гильгамеш, доблестный вождь великого народа. Он подступил к Энкиду, с удивлением уставился на змеиную головку в его пальцах.
— Так это и есть непобедимый Хувава? Сколь смешон был наш ужас перед ним. Неужто это ничтожное создание заставляло трепетать перед собою весь род человеческий? — Он заметил две крохотные ранки на запястье Энкиду и обеспокоился. — Я вижу кровь на твоей руке, Энкиду. Неужели чудовище успело ранить тебя?
— Пустяки, — беззаботно откликнулся товарищ, разглядывая запястье. — Его укус мне не страшен, ибо чары чудовища разрушены и заклятья больше нет.
— Давай же веселиться, Энкиду! В сей день ты избавил людей от величайшего страха.
Однако радость их была преждевременна. Ближе к вечеру Энкиду почувствовал себя плохо. У него закружилась голова, запылало снедаемое жаром тело, под ногтями выступили фиолетовые точки. К ночи он уже не вставал. Гильгамеш в испуге бросился искать целебные травы, безостановочно твердя заклинание против демонов болезни.
Он рыскал по окрестностям в поисках боярышника или облепихи, но все усилия его были напрасны. Ничего не росло в этом лесу, кроме дикого бурьяна. Гильгамеш то бросался к захворавшему товарищу, то опять принимался искать спасительное средство, то в изнеможении падал на землю и, сцепив зубы, выл от горя. Между тем Энкиду становилось все хуже. Он впал в забытье и хрипел, широко разевая спекшийся рот. Пятнышки под его ногтями растеклись и почернели. Из носа тонкими струйками потекла тягучая зеленовато-желтая жижа. Зрачки укатились вверх, глаза прорезались красными прожилками. Пылающее лицо покрылось странными бугорками, щеки ввалились и странно вибрировали. Гильгамеш приник к его груди, обнял за плечи, исступленно шептал:
— Не покидай меня, лесной человек. В сей час торжества и радости — как можешь ты умереть? Боги не допустят такой несправедливости. Молись, молись, Энкиду, и я буду молиться с тобою.
Он сел на колени, возвел очи к небу. Бледный лик Нанны осветил его фигуру, протянул долгую тень к опустевшему логову Хувавы. Поднявшийся ветер взволновал кроны деревьев. Шелестящие листья кленов как будто пытались сказать ему что-то, но он не понимал их языка. Покачиваясь из стороны в сторону, он тихо стонал и неотрывно глядел на Луну. Какая-то мысль упорно билась в нем, сверкала слабой лучиной, шевелилась крошечным комком в душе. Холодный свет полного месяца озарял его лицо, проливал лучи на укутанную мраком землю. «Нанна — вот кто поможет мне, — решил Гильгамеш. — Кому как не повелителю ночи рассеивать чары духов тьмы». Он воздел руки к ночному светилу и срывающимся голосом запел: