Гильгамеш сделал шаг в чертоги богини печали, и юная чтица замолкла. Повернув к нему голову, она сверкнула хищными глазами и провозгласила:
— Смерть уже взяла этого человека.
Вождь отшатнулся, безмерно потрясенный ее словами. Он хотел бежать, но уперся спиной в каменное тело Энкиду. Напарник наглухо закрыл ворота, окостенелыми пальцами схватил локти Гильгамеша. Вождю показалось, будто на руках у него сомкнулись медные клещи. С ужасом и содроганием увидел он, как древние герои обратили на него свои взоры. Чуть покачнувшись, они отделились от шеренги и стали медленно приближаться к нему. Полный ужаса, Гильгамеш взмолился Энкиду:
— Названый брат мой, зачем ты держишь меня? Разве я враг тебе?
Но Энкиду ничего не ответил, лишь растянул подгнившие губы в смрадной ухмылке. Сумукан и Этана подошли к Гильгамешу. Глаза их горели злобным огнем, лица исказились от ненависти.
— Ты унизил мой город, — прохрипел Этана.
— Ты погубил мое дитя, — прошипел Сумукан.
Ноги Гильгамеша подогнулись, он упал на колени.
— В чем обвиняете вы меня? — возопил он в отчаянии. — В чем корите? Разве не боги покарали Киш? Разве не бессмертные сотворили Энкиду? Упреки ваши облыжны. Боги свидетели — я лишь исполнял их волю.
Он извернулся и вдруг выскользнул из цепких объятий покойника. Рванувшись к воротам, он распахнул ногой створки и бросился наутек. Прислужники Эрешкигаль устремились в погоню. Но Гильгамеш бежал так быстро, что вскоре они исчезли из виду. Он остановился, чтобы перевести дух. Внезапно перед ним появилась молодая девушка. Густо напудренное лицо ее выплыло из тьмы, словно бесстрастная маска смерти; обнаженное тело источало запах тлена, изорванная юбка, едва прикрывавшая чресла, распадалась от ветхости.
— Помнишь меня? — выдохнула она, вытаращив глаза.
— Кто ты? — шарахнулся в сторону Гильгамеш.
— Я та, над которой ты надругался в храме Нанше. Не забыл еще моих ласк?
Вождь ошеломленно замахал руками, пытаясь прогнать жуткое видение. Но оно не уходило. Наоборот, становилось все осязаемее. Гильгамеш различил синяки, оставленные на теле несчастной жадными пальцами, видел царапины, проведенные ногтями в момент величайшего наслаждения.
— Прочь, прочь, сгинь! — бормотал он, лихорадочно нащупывая на груди оберег.
Девица внезапно захохотала, обнажив белые клыки. Она плотоядно согнулась и выставила вперед руки с острыми когтями.
— За все заплатишь, — повторяла она, кошачьей походкой приближаясь к нему. — За все тебе воздастся, победоносный вождь Урука.
Гильгамеш издал короткий вскрик и бросился бежать. Ужасный голос неотступно преследовал его, нашептывая на ухо: «За все заплатишь, солнцеликий вождь, за все». Утомившись бегом, Гильгамеш перешел на ходьбу. Он шел, пугливо озираясь, каждое мгновение ожидая нападения. Вдруг он споткнулся и упал. Лик его на миг погрузился в пыль, горло заперхало от набившейся грязи. Яростно отплевываясь, Гильгамеш приподнялся на локтях и уперся взором в чьи-то ноги. Запрокинув голову, он увидел человека. Прищуренным взором тот смотрел на него и усмехался щербатым ртом.
— Вот мы и свиделись, господин Урука.
Гильгамеш вскочил на ноги, отряхнулся.
— Привет тебе, Лузина, — сухо сказал он. Немного помявшись, он заискивающе добавил: — Я вижу, ты не бедствуешь здесь.
Убитый им сайга сомкнул губы, надменно задрал подбородок.
— Ты прав, всемилостивая Эрешкигаль облагодетельствовала меня. Я верно служил богам и получил за это достойную награду. Мне не на что жаловаться. — Он скрестил руки и заносчиво глянул на вождя. — Но одного она не смогла мне дать: моей чести. Имя мое опозорено, память навеки запачкана грязью. Что скажешь ты в оправдание, вождь великого Урука?