— Господин, — торопливо промолвил Забарадибунугга, — ты знаешь — я всецело предан тебе. Но боязнь за твою жизнь и забота о благе нашего города вынуждает меня говорить эти слова. Бык огромен, глаза его горят, как два раскаленных угля, а на боках видны печати Инанны. Любой, кто тронет зверя, будет немедленно умерщвлен богиней.
— Замолчи, Забарадибунугга! — выкрикнул Гильгамеш. — Ты говоришь не как воин, а как жалкий торгаш, трясущийся над своей никчемной душонкой. Что случилось с тобою? Разве не ты защищал стены Урука от полчищ Акки? Разве не твои ратники сражались на пристани, отражая лучников Киша? Право слово, ты удивляешь меня. Куда делись твои доблесть и бесстрашие? Или ты растерял их за время мирной жизни?
— Нет, господин, — пробурчал военачальник. — Я и сейчас готов следовать за тобой в огонь и в воду. Но противоборствовать богине — безумие.
— Безумны твои слова. Прочь отсюда, я не хочу видеть тебя.
Забарадибунугга низко поклонился и попятился со двора. Курлиль вопросительно посмотрел на вождя. В глазах его читалось злорадство.
— Господин верно поступил, не поддавшись испугу уважаемого Забарадибунугги, — промурлыкал он. — Наш военачальник смел, но суеверен. Любая мелочь лишает его хладнокровия...
Гильгамеш выбрался из бассейна, облачился в новое одеяние, которое вынесли ему рабы, и направился к выходу. По пути он небрежно бросил:
— Значит, ты не веришь в этого быка?
— Ах, господин, если бы бык являлся единственной причиной наших забот! Но увы, иные напасти, куда более тяжкие, терзают нас сейчас.
— Что еще стряслось?
— Неужели, господин, тебе еще неведомо? — притворно изумился Курлиль.
Вождь остановился и пристально посмотрел на него.
— Давай, санга, выкладывай, что скрывают от меня родичи и слуги.
Курлиль таинственно оглянулся и, привстав на цыпочки, зашептал на ухо Гильгамешу:
— Известно ли тебе, повелитель, отчего сиятельная супруга твоя не поднимается с ложа? Известно ли тебе, какая болезнь ее одолела?
— Нет, неизвестно.
— Так знай же, о божественный потомок Солнца, что причиной ее немощи стал младенец, коего она носила под сердцем. В утробе твоей супруги, господин, был ребенок, которого отторгло ее чрево. Он появился на свет раньше срока и погиб. Вот о чем молчат твои близкие, стараясь выгородить нерадивую мать.
Гильгамеш покачнулся, прошив сангу ужасным взглядом. Лицо его побагровело, руки задрожали, челюсть заходила ходуном.
— Иннашагга была на сносях? — шепотом вскричал он, схватив Курлиля за плечи.
— О да, господин, — отвечал санга, трусливо пряча голову в плечи.
Гильгамеш оттолкнул его и бегом устремился в покои жены.
— Ты солгала мне! — рявкнул он, врываясь в опочивальню. — Ты не сказала мне правды!
— О чем ты, Гильгамеш? — спросила Иннашагга, испуганно сжимаясь под покрывалом.
— О плоде, что был в твоей утробе! Почему ты смолчала об этом? Почему не призналась мне?
— Я... не хотела огорчать тебя...
— Огорчать меня? Ха-ха, лучшей отговорки ты не могла придумать? Я верил тебе, Иннашагга, я восхищался тобою как достойнейшей из богинь, но теперь я вижу твой истинный лик. Ты не только бесплодна, но и лжива. Печень твоя столь же черна, как печень гиены, душа твоя сродни душе хамелеона. Твое подлинное имя не Иннашагга, ты — Лилит, бестелесный призрак, отнимающий младенцев у матерей. Я проклинаю тебя и проклинаю тот день, когда сошелся с тобою. Сгинь, пропади в небытие, чтобы и памяти о тебе не осталось среди живущих!
— За что ты изгоняешь меня? — возопила Иннашагга, сползая с кровати на пол. — Чем провинилась я пред тобою? Неужто только тем, что скрыла смерть новорожденного? Неужели проступок мой заслуживает столь жестокой кары?
— Проступок? Ты говоришь о проступке? Воистину, нет в тебе ничего светлого, одни лишь тьма и зловоние. Отвержена ты среди тварей земных. Удел твой — бродить по степям, одинокой и бесприютной. Иди к своей богине — быть может, она еще примет тебя. Но и ей ты не нужна, разоблаченная ведьма. Отовсюду будут гнать тебя, как грязную побирушку, смеяться над тобою, словно над убогой, и проклинать тебя, как злокозненного духа. В сей день открылись мои глаза. Доподлинно вижу — послана ты распутницей Инанной, дабы намертво привязать меня к ней. Но не выйдет! Теперь-то уж я сам могу отличить добро от зла. Немедленно убирайся, и чтобы ноги твоей не было в Доме неба. Вернешься — прикажу страже выпороть тебя и навсегда изгнать из города, как прокаженную.
Гильгамеш развернулся и вышел из комнаты. Отчаянный вой и стенания донеслись из опочивальни, но вождь остался невозмутим. Он спустился в святилище предков, принес там благодарственную жертву духу отца, затем вернулся в церемониальный зал и увидел мать. Нинсун в волнении ходила вокруг трона. Заметив Гильгамеша, она приблизилась к нему и вопросила с нескрываемым страхом: