Малинин уже стал засыпать, когда его разбудил страшный грохот и дикий вой соседа:
— Ой-ой-ой! Голясяя, собака!
Игорь Николаевич увидел около стола опрокинутые стулья и ползающего по полу Ваню, который тряс рукой и выл, как побитый пес.
— Что случилось? — встревоженно спросил Малинин.
— Свет выклюсял, лампоську делнул, хотел вытасить, а она голясяя, собака, — ноющим голосом ответил сосед.
Оказывается, Ваня, для того чтобы выключить свет, поставил на стол два стула один на другой, залез на них, сунул руку в плафон на потолке и схватился за раскаленную лампочку. Гимнаст дернулся, заорал от боли, пирамида рухнула, а вместе со стульями на пол загремел и сам циркач.
— Ваня! Вон на стене видишь черную круглую штучку, пальцем надави на рычажок — свет сам выключится. На вазелин, помажь.
Камчадал взял тюбик с вазелином, открутил крышечку, выдавил гель на выключатель и стал его размазывать.
— Ваня, что ты делаешь, я с тобой с ума скоро сойду! — закричал Малинин.
— Так сам се скасал — помас!
— Руку, где болит, помажь, — громко, раздраженно сказал председатель, а потише, как бы самому себе, чтобы не слышал сосед, добавил: — А заодно и задницу.
У жителя тундры слух был отменный, а потому наивный коряк понял слова начальника буквально, пошел в туалет и намазал все то, что велел Малинин, которому вернул выжатую упаковку вазелина.
— Ты куда мазь дел, чудо гороховое? — спросил один депутат другого.
— На сопу намасал, Иголь Николевись, ты се сам велел! — невозмутимо ответил коллега.
Ночью Ваня допил водку, а потом храпел, не давал спать соседу, который утром встал с больной головой и плохим настроением. Депутаты вызвали такси, перекусили в буфете, а потом поехали во Дворец Съездов на сессию Верховного Совета СССР.
Там депутат Корякии оробел от шума и большого скопления народа, бестолково крутил головой и, как бездомный щенок, жался к Игорю Николаевичу.
Иван Иванович прослушал доклад, из которого ничего не понял и ничего не запомнил, и даже задремал. Когда раздавались аплодисменты, он вздрагивал и спросонья спрашивал:
— Сасем хлопают, конселта се нет?
В перерыве коряк отказался сходить в буфет попить кофе, а когда начались выступления депутатов, то и вовсе уснул и стал похрапывать. Малинин больно толкнул соню локтем в бок:
— Хватит храпеть, неприлично!
— Се такое, спать хосю, а ты засем толкаеся, Ваня будись?
— Вчера пить меньше надо было, зачем бутылку допил?
— Так голова болела, похмелился, однако!
В следующий перерыв оленевод пошел в буфет в сопровождении Малинина, который заказал себе кофе и бутерброд с красной икрой. Иван Иванович купил в буфете бутылку пива и упрекнул соседа:
— Посему лусские иклу любят? Се в ней холосего? Мы, коляки, голбусу потлосим, иклу выбласываем, а лыбу кусаем. Есе дилектол четыле банки полосил. Сасем? Надо выблосить или коске отдать!
— Выбрасывать не надо, и кошка без икры обойдется. Отдай уборщице.
— Тогда тли банки уболсисе, а одну коске, — предложил компромисс абориген.
В конце рабочего дня начались награждения. Кто-то в президиуме громко сказал: «Кайныну Ивану Ивановичу, знатному оленеводу Камчатки, Указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот». Раздались громкие аплодисменты.
— Иди, Ваня, иди! — сказал Малинин.
— Куда?
— Туда, — показал Малинин рукой в сторону президиума.
— Боюсь, однако, стласно.
— Иди, не бойся, никто тебя не съест! — уже приказным тоном молвил Игорь Николаевич.
Ваня, боязливо оглядываясь по сторонам, с дрожью в коленках еле-еле дошел до стола президиума, где оленеводу вручили награды.
Депутат дрожащей то ли от волнения, то ли от водки рукой взял коробочки с наградами и смог вымолвить всего два слова:
— Спасибо, однако, — после чего пошел искать свое место, которое сразу найти не смог. Тогда на помощь оленеводу пришли другие депутаты. Весь зал провожал Ивана Ивановича долгими несмолкающими аплодисментами.
В гостиницу Ваню доставили с почетом на черной «Волге», а Малинин задержался по каким-то делам.
В половине восьмого вечера Малинин открыл дверь люкса и с удивлением увидел, что в кресле сидит трезвый Иван Иванович, уставившись в одну точку. На уши оленевода были надеты комнатные тапочки.
«Не умом ли тронулся наш Герой от впечатлений?» — подумал Малинин, а вслух произнес:
— Ваня, что с тобой, милок? Ты зачем тапки на уши надел?