Из любопытства я подошел к столбу, посмотрел на указатели и понял, что столб покосился не сам по себе или по вине пьяного Васи-тракториста, а наклон на север был строго выверен на Полярную звезду, что подтверждала надпись на стрелке-указателе, венчавшей столб, как наконечник копья: «Polaris А — 430 световых лет».
Я начал читать надписи, и понял, что к празднику День Пришельца в Бубякино готовились долго и основательно. Каких только надписей здесь не было: «Денеб — 3260 световых лет», «Мицар — 78 световых лет», «HD 179949 — 90 световых лет»... На указателе «ЕН 7031» вместо световых лет было почему-то указано расстояние в 150 парсеков. Были здесь и совсем непонятные названия звезд, состоящие из одних знаков препинания, а одно название обозначалось нотами. Вертикально вверх смотрел указатель, прикрепленный к столбу на шарнире, и на нем было написано: «Далекий Космос — 90 км». Ну, это нам уже известно. Час езды на машине... На этой географической широте, естественно.
Я вспомнил, что мотель на трассе Ворочаевск — Усть-Мантуг, в котором останавливался на ночь, назывался «91-й км». Случайное совпадение или?..
Столб внезапно дрогнул и, скрипнув, едва заметно провернулся по оси против вращения Земли. Повернулись и все указатели, и только стрелка на шарнире сдвинулась в противоположную сторону, продолжая, как поплавок, указывать вертикально вверх на близкий «Далекий Космос».
Я ошалело посмотрел под ноги. Никакого устройства, вращающего столб, не было. Обыкновенная земля, разве что слегка увлажненная Барбосом.
— Молодой человек! Сергий свет Владимирович! — позвала бабка из беседки. — Поди-ко к нам, чайку попей!
«Дался мне ваш чай!» — в сердцах подумал я, тупо глядя на основание столба. Затем тряхнул головой, взял себя в руки, обернулся и вежливо отказался:
— Спасибо, как-нибудь в другой раз.
— Чай у нас липовый, варенье смородиновое... — продолжала зазывать бабка.
— Мы и музыку заведем... — подключился дед.
Послышался ритмичный скрип пружины граммофона.
Я развернулся и молча зашагал к избе Кузьминичны. Точнее, внучки кузькиной матери. Из-за спины донеслось шипение иголки по граммофонному диску.
«Сейчас грянет что-нибудь вроде «У самовара я и моя Маша...», — подумал я. — Точнее, не Маша, а Саша. Александра Дормидонтовна».
В спину грянул разудалый мотивчик, одновременно напоминающий и шлягер двадцатых годов прошлого века, и частушечные переливы, и исконно русский бабий тенор заголосил:
«Ну, естественно, — подумал я. — Какие еще там дед с бабой из сказки о Колобке? Они не такие, они во-он какие... Только не кашу с молоком едят, а чаи гоняют. Со смородиновым вареньем... И по пузу хлопают... Кулаком». Как можно хлопать кулаком, я не представлял.
Изба за углом гостиницы оказалась приличным одноэтажным коттеджем европейского образца, и только белые занавески с вышитыми крестиком красными петухами за стеклопакетами окон красноречиво свидетельствовали, что я все же нахожусь в России. У большого деревянного стола на двух массивных колодах, стоймя вкопанных в землю возле крыльца, сидела пожилая женщина в простоватом платье, беленькой косынке и кухонным ножом споро крошила баклажаны, доставая их из ведра с водой, а крошево ссыпала в огромную миску.
Я остановился у калитки, поставил на землю чемодан.
— Добрый день! Не подскажете, где найти Кузьминичну?
Женщина оторвалась от своего занятия, подняла голову.
— День добрый, молодой человек. Я Кузьминична.
Взгляд у нее был приветливый, но, к счастью, ничего общего со сказочными персонажами в ее лице не обнаружилось, и у меня отлегло с души. Обычная женщина, хотя и внучка кузькиной матери.
— На постой не возьмете?
— Отчего ж не взять такого молодого да пригожего? — усмехнулась Кузьминична, отложила в сторону кухонный нож, встала из-за стола, вытерла руки о передник. — Да вы проходите, не стесняйтесь.