— Кушай, Кеша, мухомор, — проскрипел бесполым старческим голосом старик-старуха, — молочка-то нет...
— Здрасте... — ошарашенно промямлил я. Обещанная Карлой «масса незабываемых впечатлений» начинала сбываться. Раньше времени.
Старик-старуха повернул голову, подслеповато посмотрел на меня мутными глазами.
— Здоров будь и ты, мил человек, Сергий свет Владимирович, — сказал он и протянул мне большой мухомор. — Угощайся. Чем, батенька, богаты...
— Спасибо, мухоморы не ем, — содрогнулся я, отнюдь не удивившись, что бомж меня знает. В деревне слухи о пришлых разносятся мгновенно.
— Гляди-ко, мухоморов опасается, — сказал старик-старуха птеродактилю, — а тебя не испужался.
— В общем-то, он мужик ничего, — соглашаясь, прошамкал набитой мухомором пастью птеродактиль. — Быстро адаптируется. Будет толк, если умом не тронется.
Когда птеродактиль заговорил, мне показалось, что умом я уже тронулся. А если еще не успел, то это ненадолго.
— Простите... — пролепетал я, совсем сбитый с толку, и спросил первое, что, по-глупому, пришло на ум: — Вас Кешей зовут?
Птеродактиль с усилием, дернув шеей, как утка, проглотил крошево мухомора и скосил на меня черные глаза.
— Для кого Кеша, а для всяких пришлых — птеродактиль Ксенофонт, — спесиво представился он. — Древнегреческий знаешь?
Я неопределенно повёл плечами.
— В пределах терминологии...
— Тогда должен понимать! — многозначительно заметил птеродактиль Ксенофонт и отправил в пасть очередной кусок мухомора.
И латынь, и греческий я знал в общих чертах на уровне первокурсника биологического факультета, поэтому перевод словосочетания «птеродактиль Ксенофонт» получилось весьма корявым. «Пальцекрылый чужой источник». Или «иной фонд»? Фонд чего, спрашивается?
Спросить я не отважился, да и у кого спрашивать — у птеродактиля с мозгом меньше, чем у курицы?
Птеродактиль Ксенофонт придирчиво окинул меня взглядом и пренебрежительно прищурился. Нижними веками, как Лия.
— Не дошло, — определил он. — Я — последний из пальцекрылых. В каждой клеточке моего тела заключена информация о моем роде.
— Генофонд? — догадался я.
Птеродактиль едва не подавился мухомором от возмущения. С натугой проглотил и замотал головой.
— Темнота! — возмутился он. — Тебе же сказали: Ксенофонт!
— Понятно... — закивал я и постарался изобразить на лице полное понимание, как Дормидонт с Дормидонтовной. В широком смысле «ксено...» могло включать и понятие о геноме, и тогда все становилось бы на свои места, если бы мне не был известен древнегреческий философ с таким именем.
— Вот и ладненько... — заметил птеродактиль с именем древнегреческого перипатетика и повернул голову к бомжу: — Эй, дед, что ты мне все ножки мухомора подсовываешь? Шляпок хочу, покраснее и попятнистее!
Все-таки дед, удовлетворенно отметил я про себя. По большому счету, мне было все равно, бабка бомж или дед, главное — определился.
— На те шляпку. — Дед послушно протянул птеродактилю ярко-красную пятнистую шляпку мухомора и снова посмотрел на меня: — Если мухоморов не хочешь, чего тогда надо?
Я растерялся.
— Да так... Просто подошел... Познакомиться...
— Сфотографировать он нас хочет! — заявил птеродактиль Ксенофонт.
— Да, если можно... — не преминул я ухватиться за подсказку. Нельзя упускать такой случай.
— Хватаграфировать? — поморщился дед. — Зачем?
— Он же уфолог, забыл, склеротик? — возмутился птеродактиль. — Диссертацию потом о нас защищать будет! Такого понапишет, под такие обоснования подведет — век не отмоешься!
Дед подумал, махнул рукой.
— Пущай клевещет! Впервой, что ли?
— Так можно? — нерешительно поинтересовался я, берясь за фотоаппарат.
— Валяй, — проскрипел дед.
— Погоди, погоди! — встрепенулся птеродактиль Ксенофонт. — Дай-ка фотогеничность наведу.
Он замотал головой, отряхивая с пасти крошки мухомора, и развернулся на плече деда, чтобы быть к объективу анфас.
— Теперь можно.
Я навел на странную парочку видоискатель.