Когда я очнулся и смог наконец что-либо соображать, то увидел, что мы голышом лежим посреди Аюшкина лога, чумазые от черничного сока. Голова Лии покоилась на сгибе моей руки, глаза были закрыты. Черты лица разгладились, утратили отчужденность, и оно было спокойным и умиротворенным. Парик где-то потерялся, но голова оказалась не лысой — ее покрывала причудливая прическа из ороговевших, превратившихся в монолитную застывшую шапку каштановых волос. Известный мутагенный фактор носорожьего рога, но у людей практически не встречающийся.
— Я же говорила, что уродина, — не открывая глаз, сказала Лия.
— Что ты, Лиечка, ты очень красивая... — произнес я и вдруг понял, что не вру.
Я взял ее безвольную руку, повернул к себе ладошкой, поцеловал и ощутил на губах легкое покалывание. Еще мгновение назад эти ладони жгли мое тело. Я снова поцеловал ладошку и почувствовал терпко-горьковатый запах разогретой солнцем хвои. Нет, это были не духи и не запах леса — так пахло ее тело.
— Будешь теперь весь зеленый, как я, — тихо сказала Лия.
— Ну и что?
Я покосился и увидел, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Взгляд был настолько проникновенный и открытый, что в душе все перевернулось, и я невольно отвел глаза. На такую искренность я был неспособен.
— На себя посмотри... — смущенно пробормотал я. — Вся в черничном соке... Кстати, черника из семейства вересковых.
— И что из этого? — натянуто спросила Лия. Она меня поняла.
— Существует древняя баллада, что когда-то из вереска варили чудодейственный мед, — проговорил я. — Но рецепт его приготовления последний медовар унес с собой в могилу, и под пытками не раскрыв секрет. — Я снова поцеловал ее ладошку и тихо процитировал: — «...Пускай со мной умрет моя святая тайна, мой вересковый мед».
— Я знаю эту балладу, — отстраненно сказала Лия. Не цитат из легенды она ждала от меня.
Я наконец отважился, посмотрел ей в глаза и постарался, чтобы мой взгляд был таким же открытым и искренним, как ее.
— У меня такое чувство, будто только что пил вересковый мед, — сказал я и потянулся к ее губам.
Но Лия отстранилась.
— Погоди, здесь кто-то есть...
Я приподнялся, окинул взглядом полянку и не узнал ее. Ровный ковер черничника был смят, растерзан, истоптан, наша одежда, разбросанная по поляне, пестрела пятнами черничного сока, кузовок лежал на боку, собранные ягоды рассыпаны. Да уж, порезвились мы, иначе не скажешь. Будто в колдовском угаре. Будто бабка нагадала. Кузьминична. Бедные лесные зверушки, о пропитании которых так пеклась Лия, ничего теперь им не достанется...
Никого на полянке я не увидел, зато услышал, как за трухлявым пеньком метрах в пяти кто-то возится и шуршит.
— Тише ты... — прошипел знакомый голос.
— А я хочу посмотреть... — протяжно ответил другой, тоже знакомый голос.
— Не высовывайся! — свистящим шепотом предупредил первый голос, и я узнал птеродактиля Ксенофонта. — Не мешай им, они сексом занимаются.
— Не сексом, а любовью, — поправила Ля-Ля.
— Любовь, любовь... — пробурчал птеродактиль Ксенофонт. — Понапридумали... Естественное влечение полов с целью продолжения рода. Секс!
— А у них — любовь, — не согласилась Ля-Ля.
Я схватил кроссовку и запустил в пенек. От удара с пенька посыпалась труха.
— А ну, не подглядывать!
— Мы и не думали...
Из-за пенька на длинной шее высунулась голова птеродактиля Ксенофонта. Я схватил вторую кроссовку, швырнул в зубастую пасть, но промахнулся. Голова спряталась, а кроссовка, снова попав в пенек, подняла облачко трухлявой пыли. За пеньком закашляли.
— Не надо больше швыряться... Здесь дышать нечем.
— Тогда сидите тихо и не высовывайтесь, пока мы не оденемся!
— А вы что, голые?! — безмерно удивилась Ля-Ля. — Ой, я хочу посмотреть!
Она захихикала.
— Я кому-то посмотрю! — предупредил я. — И в тебя кроссовкой запущу!
— У тебя что, четыре ноги? — ехидно поинтересовался птеродактиль Ксенофонт, но высунуться из-за пенька на всякий случай поостерегся. И правильно сделал.
— Две. Но на двоих — четыре. Еще пара кроссовок осталась.
За пеньком помолчали.
— Ладно, убедил. Одевайтесь...
Лия села, поцеловала меня в плечо, но тут же отстранилась.
— Давай одеваться, — сказала она. Лицо у нее снова стало каменным, а голос отчужденным.
Я ее понимал. Никто не любит, когда за ним подглядывают в интимные моменты жизни. Разве что извращенцы. Встав, я быстро натянул брюки, надел рубашку, одну кроссовку, хотел надеть вторую, но она оказалась женской. Шагнув к пеньку, подобрал кроссовки и одну передал Лие.