Я растер окоченевшие руки, вдохнул полной грудью и почувствовал, что начинаю согреваться и приходить в себя.
Лес жил своей жизнью: из его глубины квакало, чавкало, шуршало, стрекотало, утробно ухало, изредка где-то далеко кто-то трубно, как пароход, гудел. В просеке над рельсами висела легкая дымка тумана, с огромных листьев папоротников, склонившихся над дорогой, срывались теплые капли конденсата. Ветра не было, и болид, словно сжалившись надо мной, катил по рельсам медленно, так что встречного потока воздуха практически не ощущалось.
Разомлевший от тепла и зачарованный дикой природой позднего палеозоя, я не сразу обратил внимание на одну странность. Болид медленно катил под гору, мимо проплывали похожие на гигантские свечи сигиллярии, тонкие, с разлапистыми кронами, лепидодендроны, кусты птеридосперма с огромными, как перистые опахала, листьями, однако низина нисколько не приближалась, и создавалось впечатление, что она постоянно смещается, оставаясь от меня на одном и том же расстоянии. Словно и лес, и магистраль находились на внутренней стороне вращающейся гигантской сферы, и болид скользил по рельсам, как белка в колесе. Странно, в общем-то: если бы это была атмосферная рефракция, то болид при движении должен все время как бы находиться в низине, а дорога изгибаться вверх как впереди, так и позади.
Именно оттуда, из низины, донесся оглушительный рев, стволы древовидных папоротников слева от магистрали задрожали, громадная сигиллярия с треском обрушилась на рельсы, а затем из леса, круша в кашу перенасыщенные влагой кусты птеридосперма, выполз... трактор на гусеничном ходу.
Я обомлел. Трактор был старый, ржавый, с остатками желтой краски на помятом корпусе, без фар и кожуха на моторе. Он чихал, кашлял, ревел, чадил черным дымом, но шел вперед. В кабине в обнимку сидели Василий-тракторист и фиолетовый пришелец-амеба и во всю ивановскую горланили песню. И куда только русского мужика не заведет по пьяни кривая дорожка...
Перевалив через магистраль, трактор разворотил рельсы и углубился в лес. Болид начал тормозить и остановился метрах в десяти от изувеченного полотна.
— Василий! — понимая безнадежность ситуации, заорал я вслед трактору. — Ты что наделал?!
Никто меня не услышал то ли из-за рева трактора, то ли Василию с пришельцем-амебой окончательно было все фиолетово. Зато я расслышал слова песни.
Орали они, мягко говоря, чрезвычайно немузыкально, как мартовские коты. Василию удавалось перекричать рев трактора, но визгливый голос пришельца-амебы различался только в слове «хрен», будто он был подпевалой.
Я с тоской посмотрел на искореженные рельсы. Моему «броне-поезду» действительно здесь не промчаться. Знал я силу слова Василия: как сказал, так и будет. И хрен что поделаешь...
И все же что-то надо было делать, но что? Для начала следовало вылезти из болида, и я попытался расстегнуть ремни безопасности, но опять ничего не получилось. Как с ними Хробак управлялся?
— И не пытайся, — грустно прокаркал откуда-то сверху птеродактиль Ксенофонт. — Ремни безопасности может расстегнуть только служитель. Застежка настроена на папиллярный узор его пальцев.
Я задрал голову и метрах в десяти над собой увидел на ветке лепидодендрона птеродактиля Ксенофонта. Он сидел нахохлившись, и вид у него был такой унылый, будто кто-то за его хамство подбил-таки ему крыло. Либо его гордость, кривые зубы, посчитал. Булыжником.
— И что же мне теперь делать? — растерянно спросил я.
— Сидеть и ждать, — вздохнул птеродактиль Ксенофонт.
— Чего ждать? Пока тираннозавр придет?
— Типун тебе на язык, — апатично огрызнулся он. — Пока ремонтники придут.
— А они придут? — воспрянул я духом.
— Придут, куда денутся.
— Скоро?
— Скоро, — снова вздохнул птеродактиль Ксенофонт. — Сегодня.
Сегодня — понятие растяжимое, но я не стал уточнять, когда именно, слишком хорошо знал зловредный характер птеродактиля. Мы помолчали. Рев трактора удалялся, и песни уже не было слышно. Голоса, наверное, сорвали и теперь полоскали горла самогоном. Быть такого не могло, чтобы Василий не прихватил с собой бутыль.
— А ты каким образом здесь оказался? — поинтересовался я.
— Ушел я от них, — скорбно сообщил птеродактиль Ксенофонт. — Обидели меня...