Ерофеич помолчал, пожевал мундштук папиросы, постреливая на меня сквозь очки хитроватыми глазами.
— Ты ведь уже был в деревне, — неожиданно заявил он.
— С чего вы взяли?
Я удивленно округлил глаза, но на лесника это не подействовало.
— Меня-то, подслеповатого, ты мог бы провести, — хмыкнул он, — но Хвата... Не признал он тебя, зеленокожего.
Я смутился и не нашелся, что ответить.
— Н-да... — протянул Ерофеич, глубоко затянулся и опустился на ступеньку. — Присаживайся.
Я сел рядом.
— Уехал, а теперь дороги назад не найдешь... — то ли спросил, то ли уточнил лесник. — Что сделано, того не вернешь. По линии жизни назад пути нет. Не стоит и пробовать.
Сказано было так, будто Ерофеич сам когда-то пытался вернуться, но ничего у него не получилось. И мне показалось, что за несколько минут лесник постарел еще на два года.
— Это совет? — натянуто поинтересовался я.
Ерофеич затянулся так, что затрещала папироса.
— Это жизнь, — сердито буркнул он.
Услышав рассерженный голос хозяина, из будки заворчал волкодав.
— Позвольте мне своей жизнью как-нибудь самому распоряжаться, — не согласился я.
Ерофеич загасил папиросу о струйку льющейся с навеса воды.
— Воля-вольная... — вздохнул он. — Умные учатся на чужих ошибках, дураки...
—...На своих, — усмехнувшись, закончил я.
Ерофеич внимательно посмотрел на меня и отвернулся.
— Дураки бьются в стену лбом, — сказал он.
Мы помолчали. В кустах крыжовника у забора шелестел мелкий дождь; в конуре недовольно ворчал Хват; журчала, вытекая из водостока, струйка воды.
— Пусть так, — наконец согласился я. — В конце концов, это мой лоб. Вы знаете в лесу все тропы?
— Все, не все, но знаю.
— А в Бубякино знаете тропу?
— Знаю... — с неохотой сказал он. — Но тебя по ней не поведу.
— И не надо. — Я воспрянул духом и достал карту. — Покажите на карте, я сам пойду.
Ерофеич на карту не глянул.
— И показывать не буду, потому что ты не дойдешь. Забыл, как ваша экспедиция блудила в аномальной зоне?
Я не забыл, как в аномальной зоне Кашимской низменности крутилась стрелка компаса, как стрелки механических часов начинали двигаться вспять, а на электронных беспорядочно мельтешили цифры, как солнце скакало по небосклону, оказываясь в самых неожиданных местах, но отказываться от своих намерений не собирался.
— Ладно, — скрипя зубами, согласился я, — не хотите, не надо. Тогда подскажите, что это такое?
Я указал на пунктирную линию от Мщер до Бубякино.
Ерофеич наконец-то покосился на карту.
— Лет двадцать назад, собирались провести в Бубякино электричество. Но денег хватило только на то, чтобы прорубить просеку.
— Просеку? — ухватился я за слово.
Лесник покачал головой.
— Двадцать лет назад, — с нажимом повторил он.
— Двадцать не сто, — возразил я. — Вековые деревья там не выросли, а я видите на какой дрынобуле? — кивнул головой в сторону «Хаммера». — Она, что танк, пройдет по заросшей просеке.
Ерофеич никак не отреагировал на дрынобулу. Глянул на машину, тяжко вздохнул, снова покачал головой.
— При чем здесь танк... — досадливо поморщился он. — Давай-ка, Сережа, в дом зайдем, чайку попьем, о жизни поболтаем...
Если с Хробаком у Ерофеича наблюдалось какое-то сходство, то ничего общего с Дормидонтом не было, и все же я поинтересовался:
— С баранками чай пить будем?
— Можно и с баранками.
— И малиновым вареньем?
— С малиновым лучше зимой чай пить, — не согласился лесник. — Для здоровья полезнее. А сейчас я тебя царским вареньем угощу. Из крыжовника.
Он кивнул в сторону кустов под забором. Не попадался на удочку лесник, хоть тресни, но я был уверен, что он многое знает о Бубякино. Но не скажет.
— Не до чая мне, Ерофеич. Лучше подскажите, где начинается просека.
Не отвечая, он пожевал губами, опять достал из кармана пачку, размял папиросу, закурил.
— Много курите, Ерофеич, — заметил я.
— Расстроил ты меня, Сережа... дальше некуда.
Я ждал.
— Подсказать-то могу, — затянулся папиросой Ерофеич, — да толку-то? Что пешком, что на своем драндулете, что на танке, все равно заблудишься.
Я молчал.
— Ладно, так и быть... Не я скажу, другие подскажут. О просеке многие знают. — Ерофеич глянул на меня и тут же отвел взгляд. И мне показалось, что в глазах старого лесника застыла тоска. — На полдороге отсюда до Мщер есть небольшая ложбинка. Глянешь налево — увидишь редкий молодой лесок. Это и есть бывшая просека.