Все было подготовлено, и ребята сидели, тихо болтая о всякой чепухе. То о росте цен на бензин, то о предстоящих выборах. Лично для меня этим утром все, что не касалось Работы, было ерундой. Завтра жизнь стянет меня с небес на землю, и я схожу с Леной на премьеру «Обитаемого острова». Но сегодня мое сознание заполнено Встречей...
Прозвучал предупреждающий сигнал, разговоры стихли, и все разошлись по местам.
Я в нетерпеливом напряжении. Сейчас он выйдет...
Его ввели в лабораторию, проводили до моего пульта и усадили в кресло напротив. Нажатием кнопки я отгородил рабочее место от общего зала. Как по щучьему велению с четырех сторон выросли стены, и мы остались наедине.
Он выглядел здоровым и крепким стариком, не похожим на себя за минуту до смерти. Густая борода, живые веселые глаза, в которых искрилась огромная сила волевого человека. Он непринужденно сидел в кресле, ни капельки не удивленный и не напуганный случившимся. А удивляться, честно говоря, было чему.
За время, проведенное в нашей клинике, он прошел полный курс психологической адаптации и физиотерапии. На мой взгляд, можно было обойтись лечением тела, человек такой душевной силы принял бы произошедшее без ущерба для психики. Но законы есть законы, и пишутся они на ошибках. Первая наша неудача — неприятность с Гоголем. Он и в девятнадцатом веке был слегка не в себе, а попав в мир современных нам технологий, вовсе сошел с ума. Нашим психологам пришлось попотеть, они два года мучались с ним, пока не собрали в его голове мозаику из разбитой пережитым шоком памяти.
Я заглянул в живые глаза старика и дрожащим от волнения голосом произнес:
— Здравствуйте, Лев Николаевич!
— Здравствуйте, здравствуйте! Наслышан, наслышан о вас! — ответил мне граф Толстой.
Я вздрогнул и мысленно перекрестился. Сам граф Толстой, умерший задолго до моего рождения, говорит, что слышал обо мне! Мистика какая-то! «Глупец! Это Генрих или один из наших психологов поведал ему обо мне и о предстоящей встрече!» — сказал я себе.
Отбросив лишние мысли, я приступил к работе. Показал графу, как надевается шлем, считывающий память, и пробежался пальцами по пульту, настраивая подключение.
Я слышал, что первые мыслеоператоры часто сходили с ума и оставались теми личностями, с которыми входили в контакт. Но когда кто-то из наших электронщиков создал систему блокировки памяти, работать стало безопаснее. После окончания контакта память разделялась на свою и партнера, и путаница прекратилась. Тогда и стал постоянным штат «на минуту гениев», как мы себя называем.
Просматривая память Толстого, я машинально следил за состоянием аппаратуры. Может, кому это и покажется нудной и монотонной работой, но мне она была интересна. Кто сможет похвастаться, что был в ментальном контакте с гением из прошлой эпохи?
Честно говоря, я не знаю, для чего и кому нужна полная копия его памяти. Оцифрованную личность Толстого передадут в другой отдел, а что они там будут делать с этими записями, меня не должно волновать. Но все же волновало. Мы не раз беседовали на эту тему.
— Как они используют это? — спросил я однажды.
— Давай порассуждаем, — предложил Генрих. — Вариантов много. Прогоним их?
— Можно использовать для литераторов, — Андрей сразу же принял правила игры. — Зачем корпеть над томами воспоминаний, проще заглянуть в душу Гоголя. Информация куда достоверней, чем мемуары его знакомых. Бедному автобиографу, читающему кучу противоречащих друг другу книг, приходится выбирать между несколькими относительными истинами. А тут вот она, голая правда!
— В том-то и дело, что голая! — сказал Димка. — Представляете, приходишь в библиотеку (или как там она будет называться), заказываешь Гоголя, и его вываливают перед тобой со всеми потрохами — темных желаний у каждого хватает! Пошариться на таинственном чердачке не откажется ни один критик, любой из этой братии тут такого нашарит, что Гоголь в гробу веретеном вертеться будет!
— Да, им только дай повод, они под такое подведут, что в пятьсот лет не отмоешься, — заметил Володя. — Не хочется мне им Гоголя на растерзание отдавать.
— Есть другой вариант, — сказал Генрих. — Представьте недалекое будущее. Дикарские нравы цивилизованного общества. И вдруг среди них появляются Гоголи, Достоевские, Пушкины, Толстые. Они должны будут возродить понятия об этике, морали, Родине, семейных ценностях.