— Их не услышат, — возразил я. — Чем цивилизованней в нашем понимании общество, тем хуже у него со слухом. Это во-первых. А во-вторых — откуда им там взяться? Все они умерли, как тебе известно, в девятнадцатом и начале двадцатого веках. А один из темп-законов говорит о том, что прошлое изменять нельзя.
— Я же говорю о завтрашнем дне. Изменение будущего не затронет прошлого, и потому оно вполне законно. Допустим, что двадцать лет спустя люди научатся вкладывать в головы клонов личностные записи? Клан мышкой — и гений вот он, стоит перед тобой.
— Заклюют они твоего гения, — вставил Димка.
Больше вариантов использования наших записей в тот день никто не предлагал...
Работа шла полным ходом. Я практически не вмешивался, лишь время от времени корректировал машину. Поток мыслей, образов и обрывки воспоминаний Толстого проходили сквозь мой мозг. Общение, тем более мысленное, с людьми столь высокого полета доставляет мне неописуемое чувство праздника. Но праздник этот и радостен и труден одновременно.
Просматривая воспоминания Толстого, я вдруг заметил темную заостренную тень ястребиного клюва. Вскоре увидел и сам челнок, стоявший во дворе дома в Ясной Поляне. Номера на его борту не разглядел и к тому же не мог сообразить, как он оказался в Ясной? Судя по отражению Льва Николаевича, которое я успел рассмотреть в оконном стекле, он был молод, ретроспекция относилась примерно к шестидесятым годам девятнадцатого века. Но ведь он умер на станции Астапово, по дороге в Новочеркасск, в домике начальника станции.
Почему темпер находился в Ясной, а не в наглухо зашторенной комнате, куда его отправили? Ведь мы полгода готовились к изъятию графа Толстого. Известно было, что до самой смерти его не оставляли близкие, и нам приходилось отправлять машину за машиной, держать их в том пространстве между временем и невременем, откуда челночник мог видеть все, что происходило в комнате. И нашли ведь небольшой отрезок времени, минут пять, когда Толстой оставался в одиночестве. И после всего этого — грубейшая ошибка, которая исказит течение времени. Или уже...
И вдруг я разглядел еще кое-что. Димку Егорова, выходящего из челнока. Но оказалось, что это не он, а похожий на него седой старик. Я, конечно, сразу смекнул, что это рокировка — так называют побочный эффект сканирования памяти, когда вспоминания о последних минутах жизни попадают в более ранний период. Почти со всеми случается и выявляется довольно просто: если в ретроспекции присутствует предмет, не соответствующий эпохе, знайте — это рокировка.
Какое опьяняющее состояние, когда заглядываешь в храм Гения! Жаль, что это не продолжается вечно. Я буду только рад, если в моем шлеме сгорит защита. В этом случае до конца своих дней я останусь графом Толстым.
Он был разносторонним человеком, я таких называю человек-радуга, потому что они блещут всеми возможными цветами. Помимо своей профессиональной писательской деятельности он занимался несвойственными для аристократов делами. Он и сады выращивал, и собственное хозяйство вел. Открыл школу для бедных крестьян, которую, правда, забросил после женитьбы. Пробовал себя и в музыке, и в скульптуре, но сделал лишь несколько бюстов жены. И, что самое главное, он умел любить. Всеми цветами Радуги. Любил он все и всех, а это значит, что он любил жизнь. В отличие от многих из нас. Ведь то, что мы называем любовью, зачастую оказывается всего лишь иллюзией любви. Нам кажется, что мы любим жить, а на самом деле мы уже сыты по горло этой жизнью.
Нет, не добраться нам до той вершины, с которой он смотрит на нас. Нет в нас той чистоты, того тепла человеческого, у нас просто времени на это не хватит. «Заклюют они твоего гения!» — вспомнил я Димкины слова.
Господи, как редко встречаются в нашем склочном мире такие люди! Дело даже не в том, что он умел делать и что он сделал для нас, а в том, каким светлым был человеком. Одна минута, проведенная рядом с ним, не забудется никогда.
Пока машина обрабатывает информацию, у меня есть немного времени, чтобы задать Льву Николаевичу несколько вопросов. И я в состоянии легкого ступора глупо спрашиваю его о том, какой была погода в тот день, когда он, больной, сошел с поезда на станции Астапово.
— Дождь шел, — ответил он и, пристально посмотрев на меня изучающим взглядом, добавил: — Но вы же не об этом хотели спросить?
Я глупо промолчал, а он улыбнулся.
— Вы напоминаете мне одного юродивого, который приходил к нам в Ясную Поляну. Он говорил малопонятные вещи с чрезвычайно умным видом. Забавный народ. И счастливые они, и несчастные в одном лице. Любил я их.