Они повернули к гостевому домику, и Андрей увидел, что площадка над обрывом уже не пуста. На скамейке, приставив к глазам бинокль, сидел человек. Что он высматривал? Может быть, альбатроса, гордого странника океана. А может быть, он следил за тем, как тает в закатном воздухе, упорно стремясь к горизонту, одинокий парус. Наверное, это и был тот человек, которого Баро видел на платформе.
— Вам понравился мой остров. Но он не мой. Точнее, не только мой. И друг мой в той же степени мистер Моро, что и я. Просто он бывает здесь реже и потому уступает мне пальму первенства. Но это не отменяет главного: это наша земля, наше владение, и все, что происходит здесь, происходит с его согласия и одобрения. А теперь, господа, ответьте, могу ли я отказать моему другу в просьбе? — Родригес остановился. Остановились и остальные. Андрей обратил внимание, как напряглись пальцы капитана на рукоятке «Глока». — Могу ли я позволить себе это?
— Вопрос риторический, — сказал Андрей.
— Вы правы, ответ подразумевается. Джо! — повысил голос мистер Моро.
Мужчина на скамейке опустил бинокль и встал. Ему было хорошо за шестьдесят. Андрей это заметил, хотя морщины на лице и шее Джо были искусно выглажены дорогим мужским парфюмом, а может, и пластическими операциями. Элегантный полотняный костюм не имел ни одной складки, кроме тех, что предусмотрел модельер. На ногах кожаные мокасины. На мизинце правой руки — кольцо с бриллиантом. В волосах благородная седина.
Антонио Галлардо Родригес улыбнулся своему старшему другу:
— Они твои, Джо.
Глава 6
— Спасибо, Тони.
Джозеф Марлоу взялся за бинокль, словно собираясь рассмотреть стоявших перед ним людей во всех подробностях, но, разумеется, не сделал этого, только покрутил в задумчивости виньеры.
— Вам надо подстричься, — произнес он негромко и с расстановкой, как человек, привыкший к тому, что окружающие ловят каждое его слово. — Так заросли, что и не узнать.
Горбунов машинально пригладил волосы. Говард остался неподвижен.
— Вы так говорите, — сказал Андрей, — будто мы знакомы. Разве нас представляли друг другу?
— С вами, мистер Горбунов, мы действительно не знакомы. Чего не скажешь о вашем приятеле. Не так ли, мистер Баро? Меня зовут Джозеф Марлоу.
Андрей глубоко вздохнул — так глубоко, будто это был его последний вздох.
— Что-то не припоминаю.
Марлоу выдержал паузу, во время которой не отводил от Говарда пристального взгляда. Потом огорченно проговорил:
— Ничего общего. — И пояснил: — Я пытался найти черты, которые роднили бы вас с сестрой. И не нашел. Кристина была красавицей, вас красавцем не назовешь. Ну, разве только что-то в глазах...
— Вы знаете Кристину? — воскликнул Говард и мысленно попросил прощения у Снежинки за то, что только что сделал, и за то, что еще сделает.
— Знал. И не просто знал, любил, как собственную дочь. Возможно, потому, что своей дочери у меня не было. Она рассказывала мне о вас, Говард. Она боялась, что вы станете таким, как ваш отец, слишком правильным и оттого черствым и бесчувственным. — Марлоу повел рукой: — Присядем. Полагаю, Тони и мистер Горбунов простят нам, если мы попросим их оставить нас наедине.
— Конечно, Джо, — сказал Родригес, который явно ожидал иного развития событий и теперь пытался скрыть удивление. Получалось это у него плохо. Говард надеялся, что в искусстве маскировать свои подлинные чувства лично он добился более значительных успехов.
— Капитан, сопроводите потом мистера Баро в гостевой домик.
Это прозвучало и вовсе глупо, потому что стена дома была метрах в двадцати, не больше. Но капитану требовался приказ, и Антонио Галлардо Родригес его отдал.
— Будет исполнено, сэр. Не беспокойтесь, я не позволю мистеру Баро заблудиться.
Андрей и Родригес в сопровождении Чака, не оставлявшего в покое спусковой крючок автомата, направились к дому, а Говард — к скамейке у скульптуры.
— Садитесь.
Говард вежливо подождал, пока сядет Марлоу, и только после этого опустился на деревянное, прогретое солнцем сиденье.
— Мистер Марлоу, как вы догадались, что я — это я?
Совладелец острова Моро покровительственно улыбнулся:
— Ваша фамилия не так уж часто встречается. А в сочетании с именем шанс ошибиться еще меньше. Когда вы виделись с сестрой?
Говард подумал, что сказать правду опаснее, чем соврать, и соврал: