— Я обещаю вам, мистер Марлоу, что найду могилу Кристи. Я займусь этим, лишь только окажусь в Штатах. И я буду рад, если смогу хоть как-то заменить вам Кристину. Надеюсь, мы еще встретимся, и встретимся не раз.
— Да, конечно. — Джозеф Марлоу снова достал платок и приложил его к абсолютно сухим глазам. — Вы расскажете мне о своем детстве. Кристина была бойкой девочкой?
— Еще какой! Она была бунтаркой, — наконец-то Говард сказал правду, и ему стало немного легче.
— Я так и думал. А что касается вашего отъезда с острова... Тони оптимист, я же думаю, что связь вряд ли наладят раньше завтрашнего утра. Однако я вижу в этом и положительную сторону: у нас еще будет время поговорить. А сейчас мне нужно принять лекарство и прилечь. Что-то сердце шалит... Я ведь приехал на остров, чтобы отрешиться от проблем, успокоить нервы. Здесь это возможно — вдали от городского шума, в обществе верного друга. Присутствие Тони всегда действует на меня благотворно. И вдруг — вы! Поистине, само провидение руководило и вами, и мной. Мы должны были встретиться и встретились!
Джозеф Марлоу тяжело поднялся. Говард вскочил секундой раньше и помог ему в этом, поддержав за локоть. Кто его знает, может, сердце у Марлоу и впрямь пошаливало, но руки были мускулистыми, крепкими.
— Благодарю вас, Говард. А теперь идите. Вас проводят.
Капитан, до того стоявший в почтительном отдалении, сделал несколько шагов, повинуясь жесту Марлоу. И вновь опуская ладонь на рукоятку «Глока».
Джозеф Марлоу протянул руку — так протянул, будто рассчитывал, что ее примутся лобызать, но Говард лишь слегка пожал сухие пальцы. Марлоу зашаркал по дорожке в сторону виллы. Старческая походка ему не очень удавалась.
Говард повернулся к капитану:
— Мне как — впереди?
Капитан уступил дорогу, и Говард направился к домику.
За спиной хрустел гравий под подошвами армейских ботинок.
У дверей Говард оглянулся и увидел, что походка мистера Марлоу изменилась: в ней появилась та тренированная упругость, что почти со стопроцентной гарантией выдает в человеке любителя гольфа, которому во время игры порой приходится одолевать с десяток километров.
Бонни ждал их в коридоре. Тут же находился и Чак, который при виде капитана подобрался и выпятил подбородок.
— Оставайся здесь, — сказал ему капитан. — Так и Бонни будет веселее. Только никаких карт! А то знаю я вас...
Пегий гном захихикал:
— С ним неинтересно, он всегда проигрывает.
— Просто ты все время жульничаешь, — обиделся Чак.
Карлик открыл дверь, и Говард вошел в комнату.
Дверь закрылась.
Горбунов лежал на кушетке и, закинув руки за голову, смотрел в потолок.
— Что-то ты быстро. Как побеседовали?
Говард зажал рот рукой и ринулся в ванную. Там он согнулся над унитазом, и его вырвало. Отдышавшись, Говард сорвал с себя одежду, встал под душ и включил воду. У него было ощущение, что он весь покрыт коростой подсыхающей грязи.
Потом он долго мыл руки: смывал пену и снова брался за мыло. Он делал это с рвением студента-медика, готовящегося к первой самостоятельной операции. Он тер покрасневшую кожу до тех пор, пока не изгнал с нее память о прикосновениях холодных, как у покойника, пальцев Марлоу.
Откинув со лба волосы, Говард посмотрел в зеркало и понял, что еще раз такое испытание ему не вынести. Он не герой и не великомученик. Он человек. Он убьет его!
— Отмылся? — спросил Горбунов, приоткрывая дверь.
«Не убьешь, — осадил себя Говард, глядя на Андрея слезящимися глазами. — Вот из-за него не убьешь. Потому что в отместку пристрелят не только тебя, но и его».
— Нет, — бросил он со злостью, словно это русский извалял его в помоях, точно Горбунов был единственной причиной того, что разговор с Джозефом Марлоу не закончился смертью последнего. А капитан с «Глоком» был вовсе ни при чем.
Андрей поднял с забрызганного пола шорты:
— Держи, невротик. Хозяйское добро переводишь. И сигареты намочил... Это та самая сволочь, я правильно понял?
— Та самая. — Говард стал одеваться.
— Он что-нибудь знает? О тебе, о Хьюэлле, о компромате?
— Он все знает.
Горбунов нахмурился:
— Давай поподробнее.
В комнате Говард прошел к окну, вытащил из пачки отсыревшие сигареты и стал раскладывать их на подоконнике. Листья живого занавеса перед его лицом источали еле уловимый тошнотворный запах. Или то были миазмы его собственной рвоты?..
Сначала Говард расположил сигареты в один ряд и покатал пальцем, добиваясь, чтобы интервалы между ними были одинаковыми. Затем смешал резким движением и стал выкладывать в два ряда. Отчего-то эти манипуляции казались ему не менее важными, чем то, что он говорил Андрею. Ему вспомнился эпизод из романа Реймонда Чандлера, когда падающий с пулей в груди человек видит обычную канцелярскую скрепку, как она неумолимо увеличивается в размерах, и в эти мгновения именно эта скрепка представляется ему средоточием сокровенного смысла жизни. Почему? Загадка... Никому не разгадать.