Андрей видел его шнурованные бутсы, примявшие жесткую, выгоревшую траву. И руки Говарда видел — в «браслетах». Баро лежал на боку, неестественно откинув голову.
Армейский ботинок поднялся и опустился на плечо Говарда. Пошевелив Баро, тот же голос произнес:
— Куда их теперь?
Ему ответили:
— Капитан сказал, сначала девку с Фуфой отправить, потом уж этих.
— Я не о том. Я про то, что с ними теперь будет?
— Да кончат их, что же еще? И чего раньше валандались?
— А чего сейчас тянут?
— А поговорить?
Обмен вопросами прервал шум двигателя вертолета. Трава пригнулась от ветра. Спину Андрея осыпало песком. Он подумал, что ничего нового пока не услышит, сделать ничего не сможет, поэтому позволил организму не противиться нарастающей боли и снова отключился.
В следующий раз он пришел в себя, когда их с Говардом затаскивали в «Робинсон». Занимались этим незнакомые ему охранники, понукаемые капитаном, который сидел на переднем сиденье.
Дверцы закрылись, лопасти вертолета пришли в движение, набрали скорость и растворились в воздухе. «Робинсон» задрожал и оторвался от земли. Андрей же опять провалился в спасительную темноту.
Очередное пробуждение к действительности состоялось, когда их из вертолета вытаскивали. Вытащив, швырнули в джип, который доставил их к гостевому домику. К Бонни. Карлик был готов немедленно спустить с них кожу, и Чак, чей голос Андрей тоже узнал, оказал бы ему всяческое содействие. Однако высочайшего дозволения приступить к пыткам не поступало, поэтому пленников поволокли в дом, а затем — вот куда вела лестница, которую Андрей приметил с самого начала, — в камеру, находившуюся в подвальном этаже.
Пока волокли, Андрей внимал разговору гнома и охранника. Разговор вертелся вокруг судьбы пленников. И по всему выходило, что судьба им уготована незавидная. Но с закономерным исходом. Похоже, все обитатели острова Моро были едины в этом мнении, зная, вероятно, чего ожидать от Родригеса и Марлоу. Вопрос был лишь в том, когда наступит финал и как он будет обставлен. Длинноносому карлику мечталось, что он пройдет не без его участия.
— Если кишки понемногу вытягивать, не спешить, тогда человек долго протянуть может, — разглагольствовал он.
— Как долго? — заинтересовано спрашивал Чак.
— День, а то и два. Это если миссис Риггс не даст раньше времени окочуриться. Еще можно глаз выдавить, тоже больно. Или, например, ногти, тоже забавно бывает...
Тут Чак втащил его в помещение с забранным прутьями окном.
— Очнулся, что ли? — сказал охранник, свалив ношу на каменный пол.
Андрей замер.
— Нет, — ошибся Бонни. — Показалось тебе. Тащи второго.
Чак протопал к дверям, и вскоре Баро занял место рядом с Андреем.
— Наручники снимешь? — спросил Чак.
— Еще чего! — возмутился Бонни. — У нас тут не Малибу, чтобы все удовольствия по полной и разом. Ты лучше послушай, я тебе про ногти не договорил.
— Сейчас, только часы с него сниму. Мои часы!
Со стальным скрежетом захлопнулась дверь, и Андрей осторожно повернул голову, чтобы взглянуть украдкой, есть ли на двери «глазок». Такового не обнаружилось, поэтому он стал действовать смелее: перекатился на спину, приподнял и подтянул ноги к груди, резко выпрямил их и сел.
С губ Баро срывались хриплые выдохи. На щеке запеклась струйка крови.
Опять пустив в ход ноги — цепляясь пятками и помогая ягодицами, — Андрей рывок за рывком преодолел разделявшее их расстояние.
— Говард! — позвал он.
Баро не пошевелился, не застонал.
Андрей огляделся. Камера была обустроена самым аскетическим образом, то есть в ней не было вообще ничего: голый пол, голые стены, окно с частой решеткой. Хотя, Андрей прищурился, не такой уж частой. За железные прутья он принял толстые, лишенные коры стебли, одевавшиеся листьями уже выше уровня подвального этажа.
Опираясь лопатками о стену, Андрей поднялся. Голова кружилась, колени дрожали, но до окна он кое-как добрался. Лишенное стекол, окно было небольшим, скорее оконцем — не окном. Из него виднелся безмятежный и бесстрастный океан, любоваться которым в данный момент у Андрея желания не было.
Он доковылял до Говарда и рухнул на колени. Потом вытянулся на полу и закрыл глаза. И снова канул в небытие, хотя на сей раз это было не беспамятство — сон.
Проснулся Андрей от боли: руки затекли, запястья горели, плечо покалывало, бок саднило, а вот голова была ясная, будто и не пришлось ей познакомиться с гвоздями прислужника Святой Инквизиции.