Если можно слышать во сне звуки, то, наверное, и запахи можно чувствовать?
С этой мыслью я засыпаю – и мне не снится больше ничего.
Я поднимаюсь вверх по склону. Это приходится делать каждый день – и каждый день я задыхаюсь.
Из свертка, который я прижимаю к груди, доносится аромат свежего хлеба. В другой руке у меня тяжелый бумажный пакет из дорогого супермаркета. Оба места указал мне Саку-сан – сама я в подобных не бывала уже сто лет: маленькая пекарня, где пекут хлеб на заказ, и магазин, где продукты упаковывают не в полиэтиленовые пакеты, а в плотные бумажные. А ведь в собственной жизни я не столько выбираю еду, сколько просто довольствуюсь тем, что обнаружится под рукой.
Над дорогой после ночного дождя поднимается пар. Душно, как в бане, и одежда под рюкзаком промокла от пота. Я пытаюсь вызвать в уме ощущение прохлады, рассматривая яркие кусты гортензии на обочине.
Прохожу через рощу, быстро миную респектабельный спальный район и вхожу в лес. Слышится негромкий шорох, и какая-то птица проносится мимо, едва не задев мое ухо крылом.
Из ящика на поросших мхом деревянных воротах вытаскиваю почту и направляюсь дальше, к особняку, стуча каблуками по каменной дорожке. Один только вид этого внушительного здания всякий раз заставляет меня подтянуться.
Поднявшись на крыльцо, я останавливаюсь у входа. У меня есть ключ, но обычно здесь не заперто. Толкаю тяжелую арочную дверь плечом и протискиваюсь в образовавшуюся щель, не выпуская из рук пакетов. По коридору с отполированными до блеска полами спешу на кухню.
Там я достаю из высокого шкафа, который служит мне гардеробом, хлопковое платье-рубашку и фартук, после чего иду в туалет, где тщательно обтираю пот снятым с шеи полотенцем, переодеваюсь и подбираю волосы. Влажную одежду я подношу к носу, но снова ничего не чувствую. Зато стоит надеть униформу, которую выдал мне Саку-сан, и меня будто обдувает прохладным ветерком; быть может, это из-за витающих в доме запахов.
В просторной комнате, соединенной с кухней, помещается обширный обеденный стол со столешницей из цельного куска дерева. Окна выходят в сад, за которым ухаживает Гэн-сан, и когда я раздвигаю шторы, передо мной открывается буйство зелени, а комнату заливает солнечный свет. На столе, как обычно, записка от Саку-сан – вернее, не записка, а рецепт. Сегодняшний, написанный тонким мелким почерком, гласит: «Клубничный суп со свежей мятой». Ниже приписано: «И отварные яйца».
Через заднюю дверь я выхожу из кухни в сад и окликаю Гэна-сан, который уже возится на грядках:
– Доброе утро!
– Доброе утро, дочка. Что сегодня? – поворачивает он ко мне загорелое лицо и улыбается, отчего на душе становится спокойнее: я знаю, что меня услышали.
– Мне бы мяты.
– Мяты! Мята разная бывает. Перечная, колосистая, канадская, яблочная?
…В рецепте написано просто: «мята».
– Мне для клубничного супа.
– Для сладкого, значит? Тогда колосистая. Вон та, у которой листья светло-зеленые, с маленькими зубчиками.
Я осторожно пробираюсь сквозь заросли туда, куда указал Гэн-сан. Рыхлая земля пружинит под ногами. Присев рядом с кустиками мяты, срываю молодые листья, и воздух наполняется свежим сладковатым ароматом. Набрав еще немного мелиссы и поблагодарив Гэна-сан, я возвращаюсь на кухню.
Там я мою только что купленную клубнику и собранные травы, а на плиту ставлю кастрюлю с водой, куда кладу яйца и, пока вода не закипит, то и дело переворачиваю их палочками, чтобы проварились равномерно. Наливаю воду в стеклянный графин, добавляю много льда, тонко порезанный лимон и веточки мелиссы и вместе со стаканами уношу на обеденный стол.
Клубнику я чищу от хвостиков и, как указано в рецепте, кладу в небольшой сотейник вместе с сахаром и водой. Когда смесь закипает, слегка разминаю ягоды и вливаю немного белого вина. Потом, когда клубника окрашивает отвар в яркий цвет, добавляю лимонный сок. Цвет становится еще более насыщенным – прозрачно-рубиновым, как драгоценный камень. Рву листья мяты, кидаю в сотейник и выключаю огонь, пока не появилась пенка.
– Да, сейчас в самый раз, – раздается голос у меня за спиной.
Меня это уже не удивляет. Саку-сан всегда появляется бесшумно, как кошка, спускаясь со второго этажа в своей всегдашней свободной белой рубахе – ровно в тот момент, когда готова еда.
– Пусть немного настоится, чтобы аромат впитался, – говорит он, прикрывая кастрюлю крышкой и держа в другой руке стакан. – Это называется «инфузия».
Я достаю хлебный нож и начинаю резать квадратную буханку – их Саку-сан, похоже, предпочитает батонам. Он берет себе два тонких ломтика, я – один потолще, подсушиваю на решетке до хрустящей корочки и тоже отношу в столовую, где мы садимся друг напротив друга и приступаем к нашему незамысловатому завтраку.