Я промолчал. Ответа не существовало, и мы оба это прекрасно знали.
Я вышел из штаба и долго стоял на морозе, глядя на поезд. Мне тогда было тридцать восемь лет. У меня сын, ровесник тому ребёнку, чей плюшевый медведь лежал на верхней полке. Я подумал о нём, о своём сыне, и мне пришлось упереться рукой в бревенчатую стену пакгауза, потому что ноги отказывались держать.
***
На пятый день прилетел ещё один человек из Москвы. Генерал-майор Ермилов собственной персоной. Невысокий, плотный, с лицом, на котором не отражалось ничего. Он осмотрел состав, выслушал доклады Сазонова и мой, побеседовал с Левашовым. Потом собрал нас.
— Дело закрывается. Состав будет эвакуирован на закрытый объект для дальнейшего изучения. Все материалы получают гриф «совершенно секретно». Каждый присутствующий подпишет форму о неразглашении сроком… бессрочно.
— А выводы? — спросил Сазонов. — Какие выводы будут в деле?
Ермилов посмотрел на него.
— Выводы сформулирует Академия наук по результатам изучения состава. В рабочем порядке. Ваша версия, товарищ Левашов, будет рассмотрена.
— Это не версия, — тихо возразил Левашов. — Это единственное объяснение, совместимое с фактами.
— Вот Академия и решит, — отрезал Ермилов. — Для родственников погибших легенда остаётся прежней: железнодорожная катастрофа. Тела уничтожены и захоронены в закрытых гробах. Точка.
— Триста сорок четыре человека, — произнёс Сазонов, и голос его прозвучал на грани.
— Я умею считать, полковник.
Больше вопросов не задавали.
***
Перед тем как состав начали готовить к эвакуации, я вернулся в него один. Это нарушало протокол, но я чувствовал, что мне нужно. Не для дела. Для себя.
Я прошёл через все двенадцать вагонов ещё раз. Медленно. Вагоны уже выстыли, и вещи в них покрылись тонкой изморозью. Чемоданы, сумки, книги, шахматы, детский альбом с рисунком моря. Замёрзший борщ в кастрюлях. Открытка с видом Дворцовой площади, которую так и не подписали. Паспорт Тамары Григорьевны Волошиной, ехавшей к абрикосам и к мальчику Серёже.
Я остановился у той секции, где нашёл плюшевого медведя. Он по-прежнему лежал на верхней полке, притулившись к стенке. Серый, с пуговицей вместо глаза. Я протянул руку и взял его. Маленький, лёгкий, ничейный. А потом, повертев его, я положил его обратно.
В последнем вагоне, мягком, я зашёл в то купе, где стояла бутылка «Киндзмараули». Вино замёрзло и разорвало стекло. Тёмно-красная ледяная масса высыпалась на столик и напоминала натёки крови на операционном столе. Два стакана стояли рядом, и в каждом остались винные следы, кольцами на стенках. Двое пили вино летним вечером в поезде, шедшем к морю. Может быть, муж и жена. Может быть, влюблённые. Они смотрели друг на друга, и за окном бежали перелески, и впереди их ждал юг, солнце, пляж. А потом перестало ждать.
Я вышел из вагона и встал на платформе, если можно назвать платформой утоптанный снег. Небо над тайгой наливалось свинцом, обещая снегопад. Поезд стоял передо мной, уже мёртвый, уже обычный. Этакая длинная цепочка зелёных вагонов, занесённых снегом. Из трубы станционного здания шёл дым, тянуло берёзовыми дровами и варёной картошкой.
Ко мне подошёл Сазонов. Он тоже смотрел на поезд.
— Знаешь, Корнеев, — проговорил он, и впервые обратился ко мне на «ты», — я два года пытался их найти. Каждый день. Каждую ночь. Мне снились эти люди. Мне снилось, что они стучат изнутри, из-за какой-то стены, которую я не вижу, и зовут на помощь. А я не слышу. И теперь я знаю, что стена существовала. Что она реальна. И что помочь им я не мог.
Он замолчал. Потом добавил:
— Самое страшное не то, что они погибли. Самое страшное, что мы не знаем, как. Что с ними происходило. Было ли больно. Понимали ли они, что случилось. Или всё произошло мгновенно, как выключенный свет.
Я не нашёл, что ответить. Мы стояли рядом, два человека в форме, служащие государственной безопасности великой державы, и смотрели на пустой поезд, который побывал там, куда ни одна разведка мира не могла добраться. В месте, которое даже не имело названия.
***
Состав перегнали через две недели. Пришёл маневровый тепловоз с Решот, и я наблюдал, как сцепщик подходил к нему, как вздрогнула автосцепка, как мёртвые вагоны качнулись и поплыли по рельсам. Кузовлёв стоял на крыльце своей станции и крестился. Он, начальник станции, коммунист с двадцатилетним стажем, крестился открыто, при мне, при Сазонове, при солдатах. И никто не сказал ему ни слова.