***
С тех пор прошла жизнь. Сазонов умер в семьдесят девятом. Левашов, насколько мне известно, в девяносто третьем. Самохин жив, и ему за восемьдесят, живёт в Воронеже, мы не общаемся. Рогова ушла из органов ещё в семидесятых, я потерял её след. Кузовлёв, наверное, тоже давно в земле. Станция Хребтовая, должно быть, существует до сих пор, но я ни разу туда не возвращался. Не хочу видеть тот второй путь, на котором стоял мёртвый поезд.
Ермилов дослужился до генерал-лейтенанта и умер в восемьдесят пятом, ещё до перестройки, унеся с собой то, что знал. Дело «Горизонт» покоится в архиве, где-то в подвалах на Лубянке или в ведомственном хранилище, и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь его рассекретит. Триста сорок четыре человека так и числятся погибшими в железнодорожной катастрофе, без подробностей, без реальных тел.
Я не знаю, что произошло с ними на самом деле. Левашов считал, что переход в аномальную зону уничтожил органическую материю мгновенно. Я хочу в это верить. Хочу верить, что Тамара Григорьевна и Алёша не успели ничего понять. Что пассажир, читавший «Мастера и Маргариту», не оторвался от страницы триста двадцать два. Что двое, пившие «Киндзмараули», не поставили бокалы. Что шахматист не успел сделать ход.
Но я не знаю. И это незнание, тяжелее любого знания, я несу в себе вот уже пятьдесят лет.
Иногда ночами, когда не спится, а не спится мне часто, я слышу поезд. Далёкий стук колёс, приглушённый, как из-за стены. Из-за той стены, о которой говорил Сазонов. Стук приближается, нарастает, и мне кажется, что если я встану, подойду к окну и посмотрю, я увижу его. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Тёмные окна. И за одним из них, за инеем, за ледяной коркой, маленький силуэт. Мальчик.