На Черемшанке, помимо экипажа, меня ждали трое. Капитан Фёдор Игнатьевич Самохин из Особого отдела, старший лейтенант Нина Васильевна Рогова, криминалист, и сержант Потапов, который, как я позже узнал, владел навыками фотофиксации. Все трое подняты из постелей, все трое толком не понимали, куда летим и зачем. Да я и сам не понимал.
Самохин, которого я знал по совместной работе на объекте под Железногорском, встретил меня рукопожатием и коротким вопросительным взглядом. Он привык к внезапным подъёмам и ночным вызовам, но обычно при этом ему хотя бы называли направление. Сейчас он не знал ничего, и это его раздражало.
— Хоть скажите, далеко лететь, товарищ подполковник, — попросил он, притопывая по бетону в своих ботинках. — Я жене сказал, что к завтраку вернусь.
— К завтраку не вернётесь, — ответил я. — И к обеду вряд ли.
Рогова стояла чуть в стороне, подняв воротник шинели до ушей. Молодая женщина, двадцати девяти лет, невысокая, с симпатичным лицом и короткой стрижкой. Она работала в нашем криминалистическом отделе второй год и успела зарекомендовать себя как специалист дотошный и не склонный к фантазиям. Именно такой человек мне и был нужен. Потапов, совсем мальчишка, лет двадцати двух, стоял рядом с ней и прижимал к груди кофр с фотоаппаратом, словно боялся, что его отберут.
— Летим в тайгу, — объявил я всем троим. — Подробности в воздухе.
Вертолёт поднялся в три часа десять минут. Лететь до Хребтовой около четырёхсот километров, в зависимости от маршрута. Пилот, майор Крюков, предупредил, что погода ухудшается, возможна позёмка, видимость падает. Я сказал, что долететь нужно в любом случае. Крюков посмотрел на меня, на мои погоны, на хмурые лица остальных, и молча вернулся к штурвалу.
Летели в темноте. Внизу расстилалась тайга, невидимая, но ощутимая. Она давила снизу своей громадой, как океан давит на подводную лодку. Я сидел у иллюминатора, и стекло, покрытое инеем, отражало моё лицо, тусклое, рассечённое тенями от приборного света в кабине. Я пытался привести мысли в порядок. Поезд, исчезнувший два с половиной года назад на перегоне Чудово — Малая Вишера в Ленинградской области, появился в красноярской тайге. Без людей. На ветке, не связанной с маршрутом. Зимой, хотя пропал летом.
Самохин, сидевший напротив, наклонился ко мне и прокричал сквозь рёв двигателей:
— Товарищ подполковник, а что за объект-то?
— Поезд, — ответил я.
— Поезд?
— Поезд. Пассажирский. Без пассажиров.
Самохин помолчал, переваривая. Потом спросил:
— А что искать будем?
— Не знаю. Что-нибудь.
Он кивнул и откинулся назад, натянув шапку на уши.
***
Хребтовая встретила нас так, как встречает таёжная станция гостей в четвёртом часу утра при минус тридцати пяти. Фонарь на столбе перед деревянным зданием вокзала, маленьким, в четыре окна, качался на ветру и бросал желтоватые пятна на снег. Вертолёт сел на площадке в трёхстах метрах от станции, на расчищенном участке, который днём использовался для разгрузки леса. Винты ещё вращались, когда к нам подбежал человек в бушлате, с фонарём в руке.
Это оказался начальник станции Дмитрий Палыч Кузовлёв, мужчина лет пятидесяти пяти, коренастый, с обветренным лицом и густыми бровями, из-под которых смотрели глаза, явно не привыкшие к испугу, но сейчас выдававшие именно его. Он представился, я показал удостоверение.
— Где состав? — спросил я.
Кузовлёв повёл нас по тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Станция Хребтовая в те годы представляла собой три пути, из которых два приёмо-отправочных и один тупиковый, грузовая площадка, пакгауз и собственно станционное здание с квартирой начальника наверху. Население посёлка при станции, человек сто пятьдесят. Леспромхоз, пилорама, магазин, школа-четырёхлетка. Мир, умещающийся на одной странице.
Поезд стоял на втором пути. Я увидел его, когда мы обогнули угол пакгауза, и остановился. Не потому, что испугался. Я тогда ещё не понимал, чего следует бояться. Я остановился, потому что зрелище застало врасплох.
Двенадцать вагонов и локомотив. ТЭП60, горбоносая, тяжёлая машина, стоявшая на рельсах так ровно, словно её только что подали под посадку. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Стандартная ливрея Министерства путей сообщения. На бортах читались таблички маршрутов, номера вагонов. Всё на месте. Всё, как полагается. За одним исключением.