Поезд выглядел так, будто он не два с половиной года провёл неизвестно где, а вышел из отстойника вчера. Краска не облупилась, стёкла целы. Ни следов ржавчины, ни подтёков, ни повреждений. Снег лежал на крышах вагонов тонким ровным слоем, словно состав простоял здесь час или два, не больше. И ещё одно. От поезда не шёл пар. Дизель локомотива молчал. Фары погашены. Ни огонька в окнах. Мёртвая, абсолютная тишина, какая бывает только в тайге в безветренную морозную ночь.
Я сделал несколько шагов к составу и вдруг почувствовал нечто, что заставило меня замедлиться. Воздух. Вокруг стоял мороз, от которого ломило скулы. Каждый вдох обжигал лёгкие, но рядом с вагонами, на расстоянии вытянутой руки, температура заметно менялась. Не то чтобы становилось тепло, но ушёл тот режущий холод, который за минуту до этого пробирался сквозь шинель. Я огляделся. Снег на крышах вагонов лежал тонким слоем, я уже это отметил, но теперь заметил другое. Под вагонами, между рельсами, снега не было вовсе. Шпалы сухие. Словно состав принёс с собой лето.
Кузовлёв, шедший рядом, перехватил мой взгляд.
— Когда я первый раз подошёл, часа полтора назад, тут ещё теплее было, — проговорил он негромко. — Я подумал, может, авария какая, утечка, вот и греет. Но никакого пара, ничего. Просто тепло. Как летом. Я даже расстегнулся.
Он показал на свой бушлат, верхние пуговицы которого действительно были расстёгнуты.
— Когда вы его обнаружили? — спросил я Кузовлёва.
— В ноль тридцать, — ответил тот, и голос его, привыкший командовать стрелочниками и составителями, здесь звучал глухо, как из-под толщи воды. — Жена разбудила. Говорит, поезд стоит. Я вышел поглядеть. Думал, может, внеплановый воинский. Бывает, приходят без предупреждения. Подошёл. А он пустой.
— Вы заходили внутрь?
— Заходил. В первый вагон.
Кузовлёв судорожно сглотнул.
— Дальше не пошёл.
— Почему?
Он посмотрел на меня так, как смотрит человек, пытающийся передать словами то, для чего слов нет.
— Там вещи, товарищ подполковник. Чемоданы, сумки. Бельё на полках расстелено. Чай в подстаканниках. Книжки раскрытые. Тапочки у полок. Всё, как если бы люди только что встали и вышли. Только их нет. Никого.
Я кивнул и повернулся к своим.
— Потапов, фотоаппарат готов?
— Так точно.
— Начинаем осмотр. Рогова, со мной в первый вагон. Самохин, проверьте локомотив. Внутрь заходить осторожно, ничего не трогать. Кузовлёв, вы кого-нибудь ещё вызывали?
— Линейный отдел милиции в Решотах. Обещали утром прислать людей.
— Отмените. Отныне станция закрыта для всех, кроме лиц с моим разрешением. Движение поездов через станцию прекращается до особого распоряжения.
Кузовлёв открыл рот, хотел возразить, но посмотрел на моё удостоверение, которое я снова достал и держал перед его лицом, чтобы он проникся.
Я поднялся по ступенькам в тамбур первого вагона. Они были сухие, чистые, без единой крупицы наледи, хотя снаружи всё вокруг покрывал иней толщиной в палец. Площадка тамбура тоже сухая. Я взялся за поручень и отдёрнул руку. Металл оказался тёплым. Не горячим, но отчётливо тёплым, как нагретый солнцем забор в июльский полдень. Рогова, поднимавшаяся следом, тоже тронула поручень и посмотрела на меня. Я кивнул. Она молча сняла перчатку, положила ладонь на стенку тамбура и подержала несколько секунд.
— Градусов пятнадцать, — прикинула она тихо. — Может, восемнадцать. Как в квартире.
Я толкнул дверь из тамбура в вагон. Та поддалась легко, без скрипа, и на меня хлынул воздух, от которого мгновенно запотели очки. Я снял их, протёр полой шинели и надел снова. Контраст влажности между морозной сухостью снаружи и тем, что было внутри, ударил по стёклам, как если бы я с улицы зашёл в баню. Но дело было не только во влажности. Запах. Густой, плотный, живой запах обитаемого вагона: нагретое железо, постельное бельё, человеческое тело, заварка, что-то съестное, варёные яйца, кажется, и ещё тот особый дух, который бывает только в вагоне летом, когда солнце раскаляет крышу и металлические стены отдают накопленное тепло внутрь. Этот запах нельзя спутать ни с чем. Запах летнего поезда. А за стенкой, за тонким листом обшивки, сибирский январь и тридцать пять ниже нуля.
***
Есть вещи, которые невозможно забыть, даже если очень хочешь. Внутренность того вагона преследует меня вот уже пятьдесят лет, и я знаю, что будет преследовать до конца жизни.