Плацкартный вагон. Верхнее освещение не работало, и Рогова включила ручной фонарь. Луч прорезал темноту и упал на ближайшую секцию.
Нижняя полка застелена. Байковое одеяло сбито к стенке, простыня смята, подушка хранила вмятину от головы. На откидном столике стоял стакан в подстаканнике, и в нём ещё оставалось на два пальца чая. Я потрогал стакан. Холодный. Но чай не высох, не покрылся плёнкой. Он выглядел так, будто его налили часа три-четыре назад. Рядом лежала раскрытая книга, корешком вверх. Я наклонился, прочёл название на обложке: «Мастер и Маргарита», издательство «Художественная литература», тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Страница триста двадцать два. Кто-то читал перед сном, положил книгу, отмечая место, и лёг. И не проснулся. Или проснулся, но уже не здесь.
Под полкой стоял коричневый чемодан с металлическими замками, на боковой ручке привязана бирка с фамилией: «Сотников А. Е.» И адрес: Ленинград, Большая Подьяческая, дом восемь, квартира четырнадцать.
На верхней полке лежало скомканное одеяло и маленький плюшевый медведь, серый, потёртый, с пуговицей вместо правого глаза. Детская игрушка. Кто-то спал с ним. Ребёнок. Прижимал к себе, натягивая одеяло до подбородка, и слушал стук колёс.
Я пошёл дальше по проходу. Рогова держалась за мной, и я слышал, как её дыхание участилось, хотя она старалась этого не показывать.
Каждая секция рассказывала свою историю. Свою прерванную, обрубленную историю. На одном столике стояла шахматная доска с расставленными фигурами, партия в разгаре. Белые, судя по позиции, выигрывали. Кто играл в шахматы в летнем поезде, идущем к Чёрному морю? Два друга, может быть. Или отец с сыном. Или случайные попутчики, убивавшие время.
На другом столике я нашёл открытку, ещё не надписанную. Вид Ленинграда, Дворцовая площадь. Рядом лежала шариковая ручка без колпачка. Кто-то собирался написать кому-то.
В проходе, на полу, лежал журнал «Огонёк» за июль семьдесят второго, раскрытый на странице с кроссвордом. Кроссворд был наполовину заполнен. Почерк аккуратный, буквы печатные, наклон ровный. Кто-то сидел на боковой полке, покачиваясь в такт стуку колёс, и вписывал слова. Я наклонился и прочёл последнее вписанное: «горизонт». Восемь букв по горизонтали. Совпадение, конечно. Просто совпадение. Но мне стало не по себе, и я выпрямился быстрее, чем собирался.
На соседнем столике кто-то оставил очки в коричневом кожаном футляре. Рядом стопка газет, «Правда» и «Ленинградская правда», обе от одиннадцатого июля. Газеты чуть пожелтели, но не от времени, а так, как они желтеют за несколько дней на солнце.
Женские босоножки у третьей секции, белые, на невысоком каблуке. Летняя обувь. За окном тайга и минус тридцать пять.
Я дошёл до конца вагона. Рогова тронула меня за плечо.
— Виктор Петрович, — произнесла она тихо, — я не могу понять одну вещь.
— Какую?
— Запах. Тут пахнет как в обычном вагоне. Людьми, бельём, чаем, железом. Ни плесени, ни затхлости. Ничего, что должно быть в закрытом помещении через два с половиной года.
Она говорила правильно. Я тоже это заметил, но ещё не сформулировал. Вагон пах жизнью. Недавней, тёплой, человеческой жизнью. Вот только самих людей здесь не осталось.
Мы прошли все двенадцать вагонов за следующие три часа. В каждом повторялась та же картина. Вещи, постели, еда на столиках, одежда на крючках. В вагоне-ресторане на кухне стояли кастрюли с борщом на плите, и борщ не прокис. В холодильнике лежали продукты, свежие на вид. В купейных вагонах за закрытыми дверями обнаруживались те же застеленные постели, те же сумки и чемоданы, те же следы только что прервавшейся жизни. В мягком вагоне в одном купе на столике стояла бутылка «Киндзмараули», початая, и два стакана. В другом рассыпаны по одеялу цветные карандаши и альбом для рисования с начатым рисунком. Ребёнок рисовал море. Синие волны, жёлтый песок, палочки-человечки на берегу.
Потапов снимал, и я видел, как его руки подрагивали, когда он перезаряжал плёнку.
Самохин осмотрел локомотив и доложил. Кабина машиниста пуста. Дизель заглушён. Все приборы в штатном положении, как при нормальной остановке. На пульте лежала фуражка машиниста и термос. В термосе кофе.
— Ещё одна странность, — добавил Самохин, переминаясь с ноги на ногу и заглядывая в свои записи. — Спидометр. Последнее показание на одометре, семьдесят два километра. Это примерно соответствует расстоянию от Ленинграда до точки на перегоне между Чудово и Малой Вишерой. То есть прибор зафиксировал пробег до момента исчезновения. А дальше, ноль. Словно после Чудова поезд не проехал по рельсам ни одного метра.