Я выключил приёмник и поставил обратно. Потом подумал и записал в блокнот:
«Вагон 3, боковая полка, секция 7, приёмник ВЭФ-202. При включении, возможно, голосовой фрагмент на неопределённой частоте. Повторить не удалось».
Перечитал запись. Она выглядела как бред сумасшедшего. Я, тем не менее, оставил её.
В одном из купейных вагонов я нашёл документы. Паспорт на имя Волошиной Тамары Григорьевны, тысяча девятьсот тридцать четвёртого года рождения, прописана в Ленинграде, улица Жуковского. Рядом с паспортом лежал конверт, письмо. Я развернул его. Дата: десятое июля тысяча девятьсот семьдесят второго года.
«Дорогая Тамара Григорьевна, ждём вас с нетерпением. Абрикосы уже поспевают, Серёжа вчера лазил на дерево и набрал целое ведро. Доезжайте до Новороссийска, а оттуда мы вас встретим с автобуса. Ваша Клавдия Петровна».
Женщина ехала к родственникам на юг, к абрикосам и к Серёже, который лазил на деревья. Она не доехала.
К полудню я насчитал в составе сорок семь единиц ручной клади с идентифицирующими признаками. По каждой составил карточку. Каждая карточка означала человека, семью, чью-то жизнь, оборвавшуюся или подвешенную в неизвестности.
Самохин тем временем работал снаружи. Он осматривал ходовую часть, колёсные пары, тележки. И обнаружил нечто, что поставило перед нами ещё один вопрос, на который у меня не находилось ответа.
— Виктор Петрович, — позвал он, стоя на корточках у третьего вагона, — поглядите.
Я подошёл. Самохин указывал на колёса. Бандажи колёсных пар, контактирующие с рельсами, имеют характерный рисунок износа, по которому можно примерно оценить пробег. Износ на колёсах этого состава соответствовал новым или почти новым колёсным парам. Но поезд вышел из Ленинграда и к моменту исчезновения прошёл уже несколько десятков километров. До Хребтовой от Ленинграда, каким бы маршрутом ни ехать, тысячи километров. Колёса не могли сохранить состояние нового подвижного состава.
— Словно он не ехал сюда по рельсам, — пробормотал Самохин и тут же замолчал, поймав на себе мой взгляд.
Но он сказал то, что я сам думал.
***
Сазонов прибыл вечером четвёртого января. Вертолёт из Канска доставил его с группой из пяти человек. Два оперативника, эксперт-криминалист, специалист Министерства путей сообщения и человек в гражданском, который представился как Левашов Игорь Николаевич, доктор физико-математических наук, сотрудник Института физических проблем Академии наук.
Появление физика в следственной группе КГБ удивило меня, но ненадолго. Сазонов, худощавый, невысокий мужчина шестидесяти двух лет, с коротко стриженными седыми волосами и глубоко запавшими глазами, при первой же встрече в станционном здании, где мы оборудовали временный штаб, объяснил.
— Корнеев, я знаю, как это выглядит, — проговорил он, наливая себе чай из кузовлёвского самовара.
Руки его двигались точно, привычно, но пальцы сжимали стакан чуть сильнее, чем требовалось.
— Два года я искал этот поезд, и я перебрал всё. Все рациональные объяснения. Ни одно не работает. Когда мне доложили, что он обнаружен на станции Хребтовая Красноярского края, я позвонил Левашову. Мы знакомы двадцать лет, и я ему доверяю. Он занимается, среди прочего, аномальными физическими явлениями. Не шарлатанством, не мистикой, а серьёзной теоретической физикой. Пространственно-временные искажения, квантовые эффекты на макроуровне.
— Вы полагаете, что поезд перенесён сюда каким-то физическим процессом? — уточнил я.
Сазонов посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел усталость человека, который два года жил с невозможностью.
— Я полагаю, что мы должны рассмотреть все версии, — произнёс он. — Включая те, которые не укладываются в привычную картину мира.
Левашов, мужчина лет сорока пяти, высокий, с бородкой и в толстых очках, державшийся с тихой сосредоточенностью учёного, попросил разрешения осмотреть состав немедленно, несмотря на ночь и мороз. Я выдал ему фонарь и сопроводил лично.
Он ходил по вагонам медленно, останавливаясь у каждой детали. Нюхал воздух, трогал стены, подолгу рассматривал стёкла окон. Достал из портфеля какой-то прибор, похожий на счётчик Гейгера, но, как он объяснил, предназначенный для измерения электромагнитного фона. Водил им вдоль стен, смотрел на показания. Я следил за его лицом. Оно менялось. Учёное любопытство уступало место чему-то, что я бы назвал потрясением.