Когда мы вышли из последнего вагона, Левашов сел на шпалу, не обращая внимания на мороз, и некоторое время молчал.
— Что скажете? — спросил я.
— Электромагнитный фон внутри состава отличается от нормального, — ответил он тихо. — Не критично. Не опасно для человека, насколько я могу судить. Но отличается. Определённые частоты, которых не должно быть. Это нужно изучать с серьёзным оборудованием. Но есть кое-что более существенное.
— Что именно?
— Время, — произнёс Левашов. — Продукты в вагоне-ресторане, чай в стаканах, кофе в термосе машиниста. Всё это соответствует нескольким часам с момента приготовления. Не двум годам и шести месяцам. Если бы я не знал контекста, я бы сказал, что этот поезд покинули люди четыре, максимум пять часов назад.
— И какой из этого вывод?
Левашов снял очки, протёр их полой пальто и снова надел.
— Вывод такой, что для этого поезда, возможно, прошло не два с половиной года, а несколько часов. Что он находился где-то, где время идёт иначе. Или не идёт вовсе.
— Подождите, — сказал я. — Если для поезда прошло несколько часов, то куда делись люди за это время? Они не могли выйти. Поезд был в движении, судя по всему.
Левашов покачал головой.
— Вы мыслите в наших категориях. Движение, остановка, выход. Там, где был этот поезд, эти категории могли не работать. Люди могли не «выйти». Они могли перестать существовать в том виде, в котором мы понимаем существование. Переход между состояниями пространства, если он действительно произошёл, это не дверь, в которую входишь и выходишь. Это процесс, при котором сама структура материи подвергается воздействию, природу которого мы не понимаем. Сталь выдержала. Стекло выдержало. Хлопок постельного белья выдержал. Человеческая ткань… не выдержала.
Он произнёс это тем ровным, бесцветным тоном, которым учёные говорят о вещах, от которых хочется кричать.
Я молча смотрел на него. Тайга вокруг стояла стеной, чёрная, непроницаемая, равнодушная.
***
Следующие четыре дня мы работали, практически не покидая станции. Из Красноярска привезли походное оборудование, палатки, генератор, продовольствие. Обогреватели установили прямо в вокзальном зале. Кузовлёв и его жена, приятная женщина по имени Валентина Фёдоровна, кормили нас щами и гречневой кашей, и эта простая еда среди всего происходящего казалась единственной ниточкой, связывавшей нас с нормальным миром.
Сазонов вёл допросы. Точнее, опросы. Первым делом он побеседовал с Кузовлёвым, подробно, несколько часов. Я присутствовал.
— Расскажите с самого начала, — попросил Сазонов. — Как вы узнали, что на станции стоит состав.
Кузовлёв сцепил руки на столе. Пальцы у него потрескались от мороза и работы. Ногти с чёрной каймой.
— Я спал. Жена толкнула меня. Говорит: «Дима, поезд стоит». Я спросил: какой поезд, ночью ничего нет по расписанию. Она говорит: выгляни. Я встал, подошёл к окну. Наша квартира наверху, прямо над залом ожидания, окно выходит на пути. И увидел его. Стоит на втором пути, все двенадцать вагонов. Тёмный. Ни одного огонька.
— Вы слышали, как он подходил?
Кузовлёв качнул головой.
— Нет. В том-то и дело. Я, товарищ полковник, тридцать лет на железной дороге. Я поезд за три километра на слух определяю. А этот… Жена разбудила меня, потому что проснулась от тишины. Она так и сказала потом: стало слишком тихо. Знаете, тайга всегда шумит, даже ночью, даже зимой. Деревья потрескивают от мороза, снег шуршит. А тут всё смолкло. Она проснулась от этого, посмотрела в окно и увидела состав.
— То есть вы не слышали стука колёс, шума двигателя, тормозного скрежета? Ничего?
— Ничего.
— Сколько времени прошло от момента, когда жена вас разбудила, до того как вы вышли к составу?
— Минут десять. Я оделся, спустился. Шёл к нему, светил фонарём. Поезд стоял. Таблички маршрутные разглядел: «Ленинград — Новороссийск». Подумал, бред какой-то. Потом поднялся в первый вагон. Дверь открыта. Площадка чистая. Ни снега, ни наледи. Зашёл.
Он замолчал, и молчание длилось долго.
— Продолжайте, — негромко произнёс Сазонов.
— Я зажёг спичку. Фонарь у меня старый, керосиновый, на площадке оставил. Спичку зажёг и шагнул в вагон. И сразу понял, что тут неладно. Потому что внутри тепло. Не жарко, но тепло, как в жилом вагоне. Я руку протянул к батарее. Она нагретая. Котёл не топится, дыма из трубы нет, а батареи тёплые. И тогда я увидел полки, застеленные, и вещи, и стаканы.