— Мама! Это раньше людям ничего не надо было. А сейчас хочется чего-то нового, необычного. Раньше вы ни о чем не думали да по сеновалам детей строгали... — заметил Вадим.
— Мы, зятек, детей строгали, а ты чего настрогал? — перебила его теща. — За свою строганину в тюрьму угодил, и еще неизвестно, чем дело кончится. Законопатят вас со Светкой лет на пять туда, где Макар телят не пас, — будете знать, что лепить, а что строгать можно!
— Не законопатят. Я найду управу на милицию, — возразил журналист.
— Уже нашел! Покормил клопов в кутузке? Смотри, зятек, будешь управу искать — они тебе быстро хвост укоротят. Они — власть! А ты кто? Борзописец местного розлива. Сожрут с потрохами и не подавятся.
— Выбирай выражения, мамаша! — обиделся труженик бумаги и пера. — Я до Москвы дойду. В газету «Известия» напишу!
— И свою строганину там, в Москве, покажи. Для убедительности, а то не поверят тебе, друг любезный, — съязвила теща и погладила по головке ничего не понимающего в разговоре взрослых Вовку. — И чему ребенка учите? — продолжила Ираида Карповна. — С вас пример берет. Воспитательница жаловалась, что он за девочками в туалете подглядывает. Мне ваш сыночек рассказал... Фу! Аж стыдно говорить! Так вот, он сказал: «Баба, у моего папы болода на писе вылосла!» Куда еще дальше ехать? Результаты вашей самодеятельности и воспитания. Ребенок, он все видит и все, как губка, в себя впитывает.
— Мама! Ну что ты к Вадику привязалась? А по поводу Вовки? Так дети все такие любопытные и фантазеры. Что-нибудь скажут — нарочно не придумаешь, — вступила в разговор молчавшая до этого Светлана.
— Все, да не все! К девочкам он один нездоровый интерес проявляет, и про бороду только он один выдумал, — настаивала на своем бабушка.
— Какой интерес, мама? Он еще ничего не понимает! — всплеснула руками дочь.
— А посему у мальсиков писи есть, а у девосек нету? — вдруг неожиданно задал вопрос малыш и при последнем слове развел ручонками в разные стороны. — Таня сказала: «Не вылосли», а я думаю отолвали. Аты, баба, какдумаес?
— Ну! Вот вам и доказательство. Ничего он не понимает! Все он понимает, а то не задавал бы таких вопросов, — сказала бабуля. — Вова! Не задавай глупых вопросов! Любопытной Варваре нос оторвали!
— А посему носик отолвали... Валвале? Потому сто ей писю отолвали? Да, баба?!
— Да! Да! Будешь ерунду городить, и тебе оторвут. А я тебе рот зашью! — раздраженно пригрозила бабушка.
— Мама! Не нервничай. Все дети задают такие вопросы. Разве я, когда была маленькой, не интересовалась, откуда берутся дети? — заступилась за сына Светлана.
— Интересовалась. Еще как интересовалась! Такие мне вопросы задавала «про это», что у меня голова кругом шла и я не знала, что ответить. Вот твоя любознательность и привела тебя туда, откуда вы только что пришли. И сынок твой весь в тебя, бесстыдницу!
— Хватит пустые разговоры вести. Давайте обедать! — приказным тоном произнес хозяин и начал вытаскивать припасы из холодильника.
Тем временем следователь Мелихова решила не сдаваться и довести начатое дело до конца. Пока обвиняемые улаживали свое отсутствие на работе, и худо-бедно это им удавалось. У Вадима были отгулы, а Свете второй выговор был как мертвому припарка. А Раиса Ивановна продолжала проводить следственные действия. Спустя месяц она направила уголовное дело прокурору с обвинительным заключением для передачи в народный суд.
Юрий Семенович прочитал все материалы и хотел направить дело в товарищеский суд. Однако подумал: «Какой суд? Это цирк будет. Порноспектакль. Дело-то очень деликатное. Даже если рассматривать его в народном суде, то только в закрытом заседании. Но стоит ли игра свеч? С работы Кобылкиных выгонят, а у них сын растет. Позор на всю оставшуюся жизнь. Для общества эти лица никакой опасности не представляют, все больше смахивает на казус, недоразумение. От их действий больше пользы, чем вреда. Семья дружная, советская, не диссиденты какие-нибудь и не враги народа. Женщина успокоилась и не пойдет налево искать приключений, а муж получил второе дыхание и воскресил интерес к супруге, как к женщине. Что нам даст этот суд? Не слишком ли мы рьяно вмешиваемся в чужую интимную жизнь? Вместо того чтобы сохранить семью, мы по-медвежьи разрушим ее, издевательски выставим на обозрение обывателей и зевак самое сокровенное, что есть у человека, — любовь. Имеем ли мы на это право? Чисто формально — да! А по-человечески? Наверное, нет! По существу — это будет издевательство над людьми и их чувствами».
Прокурор решительно взял авторучку и размашистым почерком написал на обвинительном заключении: «Не утверждаю. Дело прекратить вследствие изменения обстановки».
Раиса Ивановна, получив назад дело Кобылкиных, внутренне возмутилась упрямством и недальновидностью прокурора и тут же позвонила ему:
— Юрий Семенович. Почему я должна дело прекращать? Состав преступления налицо. Обвиняемые сознались. Улик целый вагон. Что еще надо?
— Я не говорю, что состава нет, Раиса Ивановна. Формально преступление есть. И не предлагаю вам прекращать дело за отсутствием состава преступления.
— Так пусть бы суд рассмотрел. Не обязательно лишать Кобылкиных свободы. Суд может и условную меру применить.
— А какой смысл балаган устраивать в этом случае? Мне кажется, что обвиняемые уже достаточно наказаны и раскаялись в содеянном.
— А куда мне фото и ящик с этими х... извините, членами девать? Кобылкиным, что ли, вернуть?
— Не утрируй, Рая! Мы не возвращаем порнографические предметы. А Кобылкины себе еще налепят.
— Тогда — в криминалистический музей?
— Но мы не рекламируем мужские половые органы! Чему мы молодых сотрудников учить будем? Уничтожь все, и дело с концом.
— Понятно. Так и сделаем. А почему дело прекратить вследствие изменения обстановки? Что, у нас уже произошла сексуальная революция?
— Революция еще не случилась, но она уже не за горами. Жизнь, Раечка, меняется. Нутром чую — чепухой мы с тобой занимаемся, как будто у нас более важных дел нет. Сегодня мы вроде бы законы блюдем, а завтра над нами смеяться будут. Вот такая, понимаешь, Рая, получается порнография.