Это была бы катастрофа.
Во двор Диомеда я влетел, как поэт на крыльях Пегаса. Первое, что я отметил: тишина. Не было слышно детского крика, никто не бегал по двору и не гонял кур. Кур, впрочем, не было тоже.
Дом был небольшим, что-то вроде виллы. Я не успел постучать в дверь, она открылась сама, и на пороге возникла женщина.
Богиня Афина. Идол, созданный самой природой. Живая Андромаха оказалась прекраснее, чем мраморная. Все-таки скульптор не сумел правильно передать пропорции. Я тоже не сумею их передать, описывая то, что описанию не поддается.
— Господи, — сказала живая Андромаха, жена бондаря Диомеда, — Шекет, наконец-то! Ты не мог прийти раньше?
Можете представить мое состояние? Столбняк — слишком мягкое слово.
Андромаха подошла ко мне вплотную, протянула руку и вытащила у меня из-под туники шарик передатчика, прилепленный скотчем. Поднеся передатчик ко рту, она сказала:
— Агент Далия Гринфельд докладывает. Нахожусь в Салониках, спасена сотрудником патруля Ионой Шекетом.
— Далия, — только и смог прошептать я прежде, чем грохнуться в обморок.
Домой, в 2096 год, мы вернулись вдвоем. Вернулись, естественно, ровно в ту же минуту, в которую я отправился в Древнюю Грецию три часа назад по моему личному времени. Далия успела только сообщить мне, что, выполняя задание (я так и не узнал, какое — в патруле подобные вопросы просто неприличны), потеряла капсулу и оборудование, вынуждена была остаться в Салониках и для прикрытия даже выйти замуж за самого уважаемого в городе человека. Но она всегда знала, что в один прекрасный день на горизонте появится алый парус... То есть во двор войдет патрульный, и она, как честная женщина, отдаст ему всю свою любовь, как тот джинн, который обещал то же самое, сидя на дне бутылки.
— Разве ты меня знала? — спросил я Далию на второй день после свадьбы. — Ты меня видела раньше? Ты успела меня полюбить?
— Господи, Иона, — засмеялась жена. — Ты совсем потерял голову! Ты что, забыл, что имя у тебя было написано на лбу темпоральными красками? Никто не мог его видеть, но я-то, я-то тоже патрульная, я прочитала, как тебя зовут, когда ты вошел во двор!
Я даже сплюнул с досады. Верь после этого женщинам. И полагайся после этого на собственную память.
ВСЕ ПРОТИВ ВСЕХ
Бросив биллизарского агента в колодец времени и доложив начальству о результатах работы в Древней Греции (личные дела упомянуты не были, конечно), я крепко задумался о том, какие меры предпринять, чтобы раз и навсегда пресечь разрушительную работу Института ксенофобии. Как-то я даже набрался наглости и попросил аудиенции у изображения господина Брументаля, бессменного шефа Патруля времени.
— Проблему нужно решить раз и навсегда, — сказал я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле не испытывал, — иначе нам предстоит еще много веков исправлять последствия действий этих горе-ученых. То они создают ислам, то насаждают антисемитизм в России, то провоцируют резню армян в Турции...
— Вы правы, Шекет, — рассеянно ответило изображение господина Брументаля, читая одновременно какой-то очень пространный документ, занявший почти весь объем комнаты. — Вы правы, но вы ошибаетесь.
— Э-э... — сказал я, подняв брови.
— Вы правы, — терпеливо объяснило начальство, — когда говорите о малой эффективности наших действий. Это так. Но ошибаетесь, предлагая сбросить на Биллизар и этот чертов институт темпоральную бомбу. Я ведь правильно понял — вы это хотите предложить?
— Э-э... — повторил я. — Пожалуй. Нет института — нет проблемы.
— Вот типичное рассуждение практика! — воскликнуло изображение, расшвыряв по углам несколько сотен еще не прочитанных страниц. — Поймите, дорогой, там ученые работают, настоящие теоретики, гении, можно сказать! Наука, понимаете ли, стоит вне морали. А каждая наука должна иметь предмет исследований, вы согласны?
— Конечно, — кивнул я. — К примеру, если бы не было звезд, то не появилась бы и астрономия.
— Чушь! — воскликнуло изображение. — Вы переворачиваете все с ног на голову! Астрономия появилась бы все равно — раньше или позже, — но, не обнаружив звезд на небе, чем бы занялись первые астрономы, как по-вашему?
— Удавились бы с тоски, — ляпнул я, не подумав.
— Я был лучшего мнения о ваших мыслительных способностях, — холодно сказало изображение. — Не имея предмета исследований, астрономы вынуждены были бы его создать, вот и все.
— То есть вы утверждаете, — сказал я с глупым видом, — что сначала мог появиться интерес к изучению звезд, а только потом — сами звезды как плод деятельности астрономов?