Хорошо, что, отправляясь на иноземный корабль, я прихватил с собой в рюкзаке скафандра запас концентрированного питания, иначе мне пришлось бы всю дорогу голодать, поскольку пища аборигенов не предназначалась для желудка земного человека. Никто, уверяю вас, не смог бы даже надкусить твердый и издающий неприятный запах батон, которым потчевал меня корабль. В центре рубки управления находился круглый стол для еды, в нем было круглое отверстие, а рядом круглая кнопка. Если ее нажать, то из отверстия появлялся круглый предмет, напоминавший хлеб, но пахнувший, будто брикет сероводорода. Если аборигены Вольфа 453 питались этой дрянью, то можно себе представить, как они должны были ненавидеть все живое, и в первую очередь, почему-то, жителей планеты Земля.
Возможно, я мог бы научиться управлять инопланетным кораблем, но я не ставил перед собой такой задачи — зачем мне ненужные знания, если Бутон наверняка мог сам доставить меня на Вольф 453?
Он и доставил. Я как раз уничтожал последнюю концентрированную булку и выслушивал сентенцию типа «Ух, евреи! Да неужто, чтоб!», когда гнусным голосом взвыла сирена, в передней панели раскрылся большой экран, и красный карлик Вольф 453 предстал передо мной во всей своей скромненькой красе.
Звезда как звезда, скажу я вам. Ни протуберанцев, ни даже короны. Просто красный пятнистый шар, будто смотришь на Солнце через темное стекло. «Бутон» летел к зеленой планете, которая полумесяцем светилась чуть в стороне от Вольфа 453. По моим прикидкам, до посадки оставалось чуть больше суток, и я представлял, в каком состоянии выйду на поверхность. Только что я съел последнюю крошку хлеба, и до обеда, которым меня, возможно, угостят аборигены, оставалось не меньше двадцати четырех часов!
А если они не захотят меня кормить, а, наоборот, скажут: «Ух, еврей! Да мы тебя!»?
Я вытащил из кобуры и прочистил табельное оружие — лазерный пистолет с хлопушкой. Остроумное изобретение: обычно лазерник стреляет бесшумно, но что это за стрельба, скажите на милость, если нет грохота? Вот конструкторы и приделали к пистолету хлопушку, которая при каждом выстреле издавала резкий звук, способный разорвать барабанные перепонки.
Ну и ладно, пусть эти антисемиты попробуют не накормить меня обедом из трех блюд! Надо будет им сразу сказать, чтобы хлебом не угощали, поскольку это не для моих зубов. Главное, что они говорят по-русски, хотя и пишут по-своему.
«Бутон» опустился посреди вспаханного поля. Кажется, здесь даже были какие-то всходы, но я не силен в сельском хозяйстве и потому не скажу, был это овес или, скажем, конопля. Двигатели смолкли, я открыл люк, вылез на борозду, немедленно погрузившись по щиколотку в местную грязь, и снял лазерный пистолет с предохранителя.
Корабль проводил меня возгласом: «Ух, евреи! Вам бы туда бы!» И почти сразу появился автомобиль с первыми аборигенами. Колымага больше всего напоминала кузнечика, которому приделали львиную гриву, а сами аборигены в общем были похожи на людей, разве что руки у них были длиннее туловища и волочились по земле, будто хвосты.
— Здравствуйте, господа антисемиты! — сказал я, чтобы они сразу поняли, с кем имеют дело.
— Фешенебельная контра! — воскликнул абориген, протягивая ко мне руки. Я, естественно, увернулся и поднял пистолет.
— Спокойно, без рук! — сказал я. — Моя миссия сугубо мирная. И к тому же, напоминаю: я — еврей.
При слове «еврей» аборигены, как и следовало ожидать, пришли в страшное возбуждение, стали о чем-то переговариваться друг с другом, я улавливал отдельные слова: «таксопарк», «бузина», «коробок динозавров» и еще что-то, смысла в этом не было никакого. Наконец один из аборигенов выступил вперед и заявил:
— Еврей да чтоб туда!
И, подумав, добавил:
— Качель сдох.
Подыхать я, однако, не собирался. Но и стрелять раньше времени смысла не было. Может, сначала накормят? Желудок мой имел собственное мнение о смысле жизни, ему было все равно, кто вернет ему утраченное спокойствие — друг евреев или антисемит.
Между тем главный абориген ткнул себя в тощую грудь, подобно папуасу Новой Гвинеи, впервые увидевшему белого человека, и сказал:
— Гнусность.
Если это было его имя, то оно ему вполне подходило. Почему бы нет? Помню, кто-то из моих дедов рассказывал, что в двадцатом веке в бывшем Советском Союзе детей называли Трактор или Электрификация, а один мальчик даже получил имя Лундеж, что означало: «Ленин умер, но дело его живет».