Никитич почем зря проклинал лодыря-кота: «Чтоб ты сдох, рыжий бандит! Только и знаешь — жрать да спать! А кто мышей за тебя ловить будет? Я, что ли?» Эти слова не доходили до Рыжика. Он с удовольствием уминал принесенные сотрудниками колбасы разных сортов и целыми днями дрых на окне под теплыми ласковыми лучами солнца.
Начальник следствия зашел в свой кабинет и достал из сейфа банку со спиртом, в котором гордо плавало «мужское достоинство». Немного подумав, Борис Николаевич завернул сосуд в старую газету — «чтобы никто не увидел», — и осторожно, как драгоценность, понес его в подвал к старшине. Однако Хахалев то ли сильно нервничал, то ли сильно торопился, но неосторожно наступил на мокрую швабру, поскользнулся и грохнулся на пол. Стеклянная банка предательски выскользнула из газеты и тоже полетела вниз. Зазвенели осколки разбитого стекла. Резко завоняло спиртом. Посередине лестничной площадки рядом с разбитой банкой и старой газетой «Правда» гордо лежал мужской половой член, как растерзанный большевиками в подвалах ЧК член партии анархистов.
— О господи! Да это же «он»! — громко закричала обезумевшая от удивления уборщица баба Катя.
От грохота и криков проснулся дремавший на окне кот и, увидев «это», подумал, что ему, как обычно, кинули колбасу. Рыжик, обрадовавшись большому куску, стремглав соскочил с подоконника и сломя голову бросился за добычей, схватил пенис зубами, отволок в угол и положил на пол. Сам же лапой с участием языка стал тереть рыжую наглую морду — «намывать гостей», которые не заставили себя долго ждать. На шум и гам через считанные секунды сбежалась половина районного отдела милиции. На общее обозрение было выставлено то, что таинственно скрывалось в кабинете начальника следствия. Борис Николаевич на карачках подполз к рыжему бандиту в обличье кота и хотел взять пенис. Однако кот, думая, что отбирают то, что уже принадлежит ему по закону, оцарапал человека, посягнувшего на чужую собственность.
Хахалев дико закричал от сильной боли и затряс рукой, а кот злобно шипел, как Змей Горыныч, и дико вращал белками глаз, не желая отдавать «колбасу». Подоспевшая баба Катя ударила кота шваброй по спине. Рыжая тварь с обиженным воем бросилась прочь вниз по ступенькам, мимоходом поцарапав подвернувшихся под горячую лапу стажерок Зину и Нину.
Наконец Борису Николаевичу под громкий смех сослуживцев удалось подняться с пола, завернуть пенис в газету и унести обратно в свой кабинет. От пережитого в этот сумасшедший день начальник следственного отделения работать уже не мог и отпросился домой пораньше. Сил хватило лишь на то, чтобы найти новую трехлитровую банку, поместить туда виновника дневного переполоха и залить его водкой. Спирта в райотделе больше не нашлось.
Глава 6. Сомнения и тревоги
На третьи сутки Хахалев предъявил Фокиной Елене обвинение в умышленном нанесении мужу тяжкого телесного повреждения и раздумывал над тем, какую меру пресечения избрать обвиняемой. «Если бы Фокина застала мужа с любовницей в постели, то можно было бы говорить о совершении преступления в состоянии сильного душевного волнения. Статья мягче и наказание соответственно не столь суровое.
Однако закон есть закон, и нужно избрать мерой пресечения арест. Женщине придется провести долгие годы за колючей проволокой. Судьба будет сломана. А кем Лена выйдет из лагеря? Обозленной на весь белый свет зэчкой?
А почему, собственно говоря, в данной ситуации Лена не была в состоянии аффекта? Ведь женщины эмоциональнее мужчин, более импульсивны, их сердце более ранимо, измену любимого человека они воспринимают острее, чем представители сильного пола. Фокина сильно любила мужа, верила ему беспредельно, и увиденное на скамейке у подъезда было для нее огромным потрясением.
Наверняка, сильная душевная боль настигла ее. Если бы можно было просто так заглянуть в душу человека! Но, с другой стороны, все это одни эмоции, гнилой либерализм. А неоспоримым фактом является то обстоятельство, что Фокина Елена — преступница и должна сидеть в тюрьме».
Вот перед ним находится слабая женщина с потухшим взглядом прекрасных глаз и отрешенно смотрит в окно, как будет смотреть на тюремную решетку долгие годы.
Она смирилась со своей участью и ничего не просит у следователя. А ведь именно следователь должен в эти минуты решить ее судьбу. Борис Николаевич не был добряком-гуманистом, но в этот напряженный момент тяжких раздумий ему по-человечески стало жаль сидящую перед ним несчастную жертву сурового закона. Начальник следственного отделения от безысходности и раздвоенности чувств стиснул голову руками. Противоречивые мысли шустрыми пчелами непрерывно роились в его затуманенном мозгу, и он впервые за долгие годы работы в милиции не знал, что делать и как поступить.