— Кстати, преподобный, — поинтересовался Ассур, — а почему все-таки вам не пришла в голову мысль справиться в Панайя Акротириани об этом Махаоне?
— Помилуйте, господин нунций, да у нас сроду такого заведено не было! — удивленно развел руками игумен. — Для чего же справляться?
— А вот направили бы запрос да установили бы вовремя, что приютили мошенника, так, может, Акакий с Иоанном и Климентом были бы живы.
— Ах, бедный брат Климент! — простонал отец Феогност, смахивая слезы. — Несчастный страдалец! Какая страшная смерть... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного представшего раба Твоего и брата нашего... Ох, опасаюсь я, как бы не прибрал душу его нечистый! Не за ней ли, значится, и прилетал он нынче-то ночью? Ох, беда, беда...
— Да, конечно, жаль его, — поспешил согласиться Ассур, несколько даже устыдившись своей, может быть, излишней резкости. Впрочем, было понятно, что настоятель акцентирует внимание именно на брате Клименте, желая тем самым укорить и нунция — дескать, сам не уберег, а других попрекаешь. Поэтому он тут же снова перешел в наступление: — Однако с чего вы взяли, что этот... рогатый позарился на душу брата Климента? Покойный что, был замечен в каких-нибудь сугубых непотребствах? Или грешил так уж много?
Игумен столь быстро и стремительно замахал руками, будто рассчитывал, что созданные таким образом вихревые воздушные потоки поднимут и вынесут нунция в открытое окно:
— Нет-нет-нет! Как можно! Братия у нас смирная, богобоязненная! И брат Климент — тот завсегда особливым благочестием отличался. Первый и в посту, и в молитве... Завсегда, значится...
— Тогда на чем же основано ваше предположение?
— Да то и не предположение вовсе, так только...
— Ну а все-таки? — не унимался Ассур. — Почему-то же такая мысль пришла вам в голову. Так почему?
— Эк, ведь... Правду говорят: язык мой — враг мой. Ну да чего уж... Я о чем подумал: за какой такой надобностью понесло его той ночью в скрипторий? Что ему в неурочный час там делать было? Может, аккурат тогда в скриптории промеж них чего некошное произошло. Не уловил ли его блазнитель каким-нибудь обманом в греховные сети, не опутал ли посулами ложными? Вот о чем я грешным делом помыслил.
— Ага, ну это понятно. Ну что ж... — Ассур внимательнейшим образом изучал застывшую физиономию отца Феогноста, так не вязавшуюся с суетливой и угловатой живостью его тела. — Больше мне в вашей обители делать нечего. Во всяком случае, в настоящий момент. Через час я вас покину. Я сегодня буду у его преосвященства, так не нужно ли чего передать? Нет? Хорошо. И вот еще что... Постарайтесь, чтобы иноки как можно больше времени проводили совместно, особенно по ночам. У вас в обители, собственно, как часто всенощная служба?
— Строго по уставу — перед великими и двунадесятыми праздниками.
— Я бы вам рекомендовал, преподобный, устраивать всенощное бдение почаще. По крайней мере, в ближайшие одну-две недели. Так для вас, да и для всех было бы спокойнее.
— Нешто думаете, нечистый вернуться может? — всплеснул руками настоятель.
— А кто ж его знает. Ничего гарантировать не могу.
— И то правда. Нуда на все воля Божья, все под Богом ходим.
— Мое мнение — рано ты, нунций, из Аркадии вернулся, — покачал головой архиепископ, внимательно выслушав подробный рассказ Ассура, — преждевременно. Надо бы еще покопать, да поглубже! Впрочем, мне интересно, какие же выводы ты сделал из того, что удалось-таки установить?