Этой стрелой я и уколол седьмую Алину, подкравшись к ней в тот момент, когда она сосредоточенно доламывала предмет, ранее бывший личным биокомпьютером главы попечительского совета. Разумеется, на этом все и закончилось. Посмотрев совестливым взором на свершенное им безобразие, арпрегрупокс галактический не покончил с собой только потому, что я включил в стратификаторе блок возвращения, и семь Алин вновь стали замечательными женщинами-клонами, но теперь у них уже был принципиально разный жизненный опыт, и таким образом весь долговременный эксперимент пошел, можно сказать, насмарку.
На прошлой неделе в книжные магазины поступила книга Рауля Хилькевича «Сказание о конце света» — о том, что происходило с Израилем от начала времен до их конца. Так, по крайней мере, сказано в аннотации.
Рауль Хилькевич — экстрасенс. Мы познакомились, когда я еще был молод и работал в Патруле времени. А он в те годы открыл на тель-авивской улице Шенкин кабинет, в котором лечил любые болезни. Любые — в том смысле, что если вам хотелось вылечиться от коклюша, он лечил коклюш, даже если на самом деле вы болели воспалением коленной чашечки.
Хилькевич, должен вам сказать, не вправлял вывихи биополя, не гипнотизировал и не заговаривал пациенту зубы. Он возвращал ментальное поле пациента в прошлое, когда тот был зародышем в материнской утробе и по этой простой причине отличался завидным здоровьем, не успев приобрести даже наследственные болезни. А потом этот, с позволения сказать, доктор резким ударом по ментосистеме возвращал пациента из утробного состояния в серую современность. И пациент уходил, чувствуя себя — будто пресловутый зародыш — свернутым в трубку и с ушами, прижатыми к левой ноге. Но зато без застарелого гриппа или недавно приобретенного воспаления подсознания.
В 2094 году он неожиданно для всех (по-моему — и для себя самого) издал книгу воспоминаний «На борту Ковчега». Вспоминал он о том, как, находясь в теле самки болотной выпи, спасался от всемирного потопа вместе с праотцем Ноем. Разумеется, это было во время одной из его первых инкарнаций, но те времена отложились, оказывается, в его памяти, как засохший сахар на донышке давно не мытой чашки.
Два года спустя Хилькевич издал книгу воспоминаний «Храм ты мой упавший» — о падении Второго Иерусалимского храма, при котором автор присутствовал в виде большого кипариса, впоследствии срубленного солдатами Тринадцатого римского легиона.
Третьей книгой стало «Сказание о конце света».
Ох, эти современные книги! Мне не нравится, когда автор впивается в сознание читателя и погружает его в созданное необузданным воображением чужое ментальное тело. А если таких тел в книге много? Я бы и читать не стал, но знакомая фамилия автора заставила меня пренебречь на этот раз своими привычками.
Первое ментальное тело, в которое погрузил меня господин Хилькевич, жило в Израиле 3278 года.
Сначала я подумал, что автор отсчитывает время от сотворения мира. Были пустыня, караван, кочевники, и дети бегали босые по горячему песку, и хотелось пить, а до самого горизонта не было ни одного автомата по продаже «кока-колы», и на небе не просматривалось ни единой видеорекламы жевательной резинки «руллет».
На расстоянии вытянутой руки от меня возлежал на песке двугорбый верблюд, а в тени верблюда возлежал господин семитского вида, не похожий на Хилькевича. Это обстоятельство придало мне смелости, и я спросил:
— Не скажет ли благородный господин, что это за страна и на какой я планете?
Мне с перепугу показалось, что я попал на Марс!
Господин выпростал из-под верблюда правую ногу, и я только теперь обратил внимание, что на господине нет никакой одежды, кроме поясного ремня, на котором висел в кобуре пистолет с двумя стволами. Господин почесал выпростанной ногой левую руку, а правой достал из кобуры оружие и навел его на меня со словами:
— Если не хочешь работать, так и скажи, и я тебя пристрелю, чтобы не мучился.
Потом добавил, сжалившись:
— А год сейчас все тот же. И планета та же, что вчера. А страна... Был Израиль. А сейчас...
— А что сейчас? — спросил я, полагая, что если он и выстрелит, то я не умру, а выпаду из этого странного будущего в свое, тоже достаточно странное, прошлое.
— Да что... Пустыня. Как в три тысячи семнадцатом террористы взорвали гелиевую бомбу в иерусалимском гипермаркете, с того дня — пустыня.
— Так, — опечалился я. — А откуда у палестинских террористов гелиевая бомба?