Что-то неуловимо изменилось в облике твари. Очертания ее, казалось, уже раз и навсегда обретшие четкие и определенные формы, дрогнули и вдруг стали стремительно таять, будто ком пчелиного воска под жаркими лучами полуденного солнца. С истошным визгом злобы и ярости кинулась она на золоточешуйного змея и вонзила ему в грудь острые загнутые когти.
Из ран дракона хлынули струи алой дымящейся крови, но в тот же миг гибкий, как хлыст, и острый, будто скорпионье жало, хвост взметнулся над горбатой шипастой спиной и увенчанной тремя кривыми рогами головой ящера, описал сверкающую дугу и ударил промеж крыл визжащей зеленой твари.
Шестеро копьеносцев пришли в движение, взмахнули древками черных копий и одновременно погрузили их бронзовые наконечники в сгусток судорожно пульсирующей изумрудной тьмы.
Столб золотого, алого и зеленого пламени вспыхнул и завихрился на месте жестокой схватки; на мгновение из огня появилась страшная рогатая голова, из раскрытой в беззвучном рыке окровавленной пасти с раздвоенным змеиным языком вырвались густые клубы дыма, и все исчезло...
Глава восемнадцатая
ПЯТНИЧНАЯ МОЛИТВА
Мать пытала кралевича Марка:
«Ты скажи мне, милый сын мой Марко,
Что ты строишь столько храмов Божьих?
Или тяжко Богу согрешил ты?
Иль добра ты много добыл даром?»
На всем вокруг лежала серая печать скуки, тоски, ветхости и бедности. Все было тут уныло и неприютно — курящиеся кислым кизячным дымом сакли с плоскими земляными крышами и покосившимися навесами, одиноко выглядывающие из-за разваливающихся оград пыльные каштаны и шелковицы, бородатые и тоже какие-то пыльные лица сидящих перед этими оградами молчаливых стариков, исполненные суровой мрачностью; даже дети казались лишенными обычной живости и с угрюмым достоинством ковырялись в грязи пустынных дворов. Единственное отрадное исключение составляла шумная шайка крикливых ворон, что лихо выпивали, сгрудившись у большой лужи возле расщепленного молнией сухого орехового дерева, и сопровождали свое пиршество неистовым бранчливым гвалтом, совершенно как ватага развеселых собутыльников где-нибудь в портовой таверне Пиратского Архипелага.
Но вот наконец вдали показалась длинная красочная процессия, медленно двигающаяся по главной улице, ведущей к годекану — центральной площади аула Темир-Хан-Шура. Туда, где высилась приземистая громада соборной мечети «Душа Абу Талиба», самой большой в этой части света.
Впереди шествовала вооруженная до зубов гвардия муртазеков — элита мюридизма, око, уши и карающая рука имама, предмет его особой гордости и заботы. Именно муртазеки — избранные мюриды правителя — служили цементирующим раствором, соединившим камни, из которых Хаджи-Додыр возвел бастионы своего могущества. За ними колыхалось море зеленых тюрбанов духовенства и законников — мулл, кадиев, муфтиев и алимов; следом виднелись желтые чалмы наибов, красные — чиновничества, вождей тейпов и валиев, пестрые — мюридских десятников-онбаши и белые — всех прочих.
Сам великий повелитель правоверных Хаджи-Додыр шел в центре процессии, окруженный плотным кольцом из ста двадцати избранных нукеров-телохранителей. На имаме была праздничная черная черкеска с золотыми газырями, зеленые ноговицы и красные сафьяновые чувяки, обшитые серебряным галуном; голову его покрывала мохнатая бухарская папаха, увитая простой белоснежной чалмой. Последняя деталь одежды должна была свидетельствовать как о сугубой смиренности наместника Аллаха, так, равным образом, и о том, что вождь стоит вне всяких социальных рангов, а точнее — над ними.
Слева и чуть позади имама как тень маячила высокая мрачная фигура, закутанная в черные башлык и бурку. Ассур сразу опознал в этом долговязом спутнике нукерского сотника-юзбаши и главного советника вождя — Сулеймана-эфенди, весьма примечательную личность. По слухам, именно он, Сулейман-эфенди, был автором и изобретателем остроумной процедуры «пожатия рук», при помощи которой устранялись все противники и недруги правящего клана Мойдовых. Для приведения ее в действие посылались два мюрида из числа муртазеков. Они подстерегали свою жертву подальше от жилья и одновременно протягивали ей руки в знак приветствия. Ничего не подозревающий человек, по обычаю, подавал обе руки, которые моментально заламывались за спину, после чего приговоренного опрокидывали на землю и ловко перерезали ему горло или душили шелковым шнурком. Рассказывали, будто сам повелитель правоверных любил повторять, говоря о своем юзбаши, что тот хитер и коварен, как Иблис, и мстителен, словно попугай.