Справа от вождя шел верховный судья-кадий имамата Бей Шаддат — непременный член Президиума ВСМЦ и ших местного управления Священной Конгрегации Веры; на его гордо поднятой бритой голове красовалась золотая с изумрудным отливом чалма, изобличающая принадлежность к курейшидам — немногочисленному и исчезающему племени сородичей Пророка. Невысокого роста, широкоплечий, с большими светло-голубыми глазами, бросавшими безжизненные взгляды, и с рыжей бородой, доходившей до пояса, он возбуждал своей наружностью какое-то неопределенное чувство опасения. Впрочем, для людей, сколько-нибудь близко его знавших, чувство это вовсе не было таким уж неопределенным и объяснялось бешеным нравом и кровожадными поступками достойного Бей Шаддата, заставляющими даже видавших виды горцев бояться верховного кадия. Недаром в народе он получил многозначительное прозвище «Абу Мурра» — «Отец горечи».
Следом, в трех шагах за Хаджи-Додыром, семенил сухонький старичок в непомерно огромном зеленом тюрбане — любимый алим имама Убей-Мулла. Не занимая никакой официальной должности при дворе, алим Убей-Мулла пользовался тем не менее большим влиянием на своего повелителя, ибо один из немногих был весьма сведущ в толковании Корана, в хадисах Сунны, шариате и арабской духовной словесности. Кроме того, неизвестно почему, алима почитали за человека здравомыслящего, и его мнение по любым вопросам частного и общественного значения всегда имело вес. Ему принадлежал почетный титул шейх уль-ислам, обычно дававшийся высшим религиозным и юридическим авторитетам в подвластных имаму землях.
Процессия миновала ровно половину пути, когда с высокого минарета мечети Абу Талиба раздался томный, унылый, но одновременно и пронзительный вой муэдзина, славящего единство Аллаха и призывающего правоверных к молитве.
«Ну, была у волка одна песня, да и ту отняли», — проворчал Ассур, которому за три дня блуждания по городам и весям имамата порядком приелись пятикратные азаны — призывы восславить Господа. Ежедневно — между рассветом и восходом солнца, в полдень, перед закатом солнца, между закатом и наступлением сумерек и, наконец, после наступления темноты — любой из населенных пунктов во владениях великолепного Хаджи-Додыра наполнялся этим диким хором, и весь имамат обращался в единый молитвенный храм; все бросали работу: одни устремлялись к мечети, другие, подстилая коврики, обращались лицом к Мекке и принимались, сидя на коленях, творить поклоны — картина безусловно величественная и внушающая благоговение, но отчего-то вызывавшая у Ассура глухое раздражение.
В тот момент, когда праздничная процессия достигла соборной мечети, когда имам уже скрылся внутри нее, дабы совершить пятничный намаз, жидкая толпа коленопреклоненных вайнахов вокруг Ассура продолжала бубнить бесконечную «бисмиллу», а сам Асур, едва успев сотворить молитву в четыре раката, почувствовал, как кто-то тихонько дергает его за ногу. Он оглянулся — сзади стоял здоровенный детина в белой нукерской черкеске и с удивительно широкой и плоской рожей, на которой точно заблудились два узких черных глаза; вернее сказать, глаза на этой роже казались совершенно лишними.
Детина растянул синие вывернутые губы в подобие улыбки, обнажившей два ряда зубов цвета насыщенной охры, и низко поклонился.
— Что надо? — осведомился Ассур.
— Великий имам — да ниспошлет ему Аллах долголетие! — просит благородного нунция разделить с ним сегодняшнюю вечернюю трапезу, — произнес тот каким-то жиденьким тенорком, совсем не вязавшимся с его кряжистой фигурой людоеда-нарта, и развернулся, чтобы уйти.
— Подожди-ка, любезный! — воскликнул Ассур.
Но похожий на нарта детина даже не оглянулся.
— Постой! — еще раз окликнул его нунций.
Однако ражий нукер уже скрылся.
Ассур мысленно выругался; до сего момента он пребывал в твердой уверенности, что сумел обмануть бдительность многочисленных шпионов и осведомителей, которыми кишели земли Ичкерийского имамата, — всех этих мухтасибов, джасусов и тателей, ревниво оберегавших покой наместника Аллаха и меча Пророка. Стало быть, ошибся. Как-то вычислили, сволочи! А ведь он, кажется, так ловко заметал следы и загримирован был до неузнаваемости: длинная седая борода, коричневая чалма хаджия, залатанное шерстяное вретище — настоящий суфий... Впрочем, особенно расстраиваться было не из-за чего: никаких существенных результатов предпринятая им предварительная разведка не дала. Правда, среди всех слоев населения было много толков о неких не то ангелах, не то ифритах, оказывающих всемерную поддержку повелителю правоверных, делающих прямыми пути его. Но все как-то неопределенно... Ходили также самые неправдоподобные слухи о последнем военном столкновении под Гергебилем с аварским ханом Гамзатом Хунзахским, во время которого якобы не обошлось без активного вмешательства «высших сил». Однако очевидцев тому найти нунцию не удалось. Не успел он добраться и до медресе Абдул-Кадыра в Гременчуке и Магомета Ярагского в Маюртупе, где, по его сведениям, были отмечены первые «инфернальные» явления... Да, ничего существенного он так и не узнал. Но Ассур не любил, когда его водят за нос. Сейчас же в этом наряде дервиша или обанкротившегося суфийского шейха он чувствовал себя полным идиотом. Это раздражало его даже больше, нежели пятикратный азан. И что того хуже, за все время он не заметил за собой никакой слежки. Данный факт свидетельствовал либо о чрезвычайном искусстве вайнахских шпионов, либо о том, что кто-то его, Ассура, сдал со всеми потрохами. И он не знал, какое из предположений более неприятно.