— Нисколько, — ответил Ассур. — Просто я дал обет Приснодеве, не знаться с женщинами и не предаваться похоти, покуда не завершу расследование, порученное мне Генералом-хранителем Истинной Веры отцом Скименом.
— Вай, вай! Да укрепит Аллах твою решимость! Священны обещания, данные деве Марйам! Слышишь, Абу Мурра? — добавил имам, обращаясь к Бей Шаддату. — Смог бы ты пойти на такую жертву во имя матери Исы? Не знаться с женщиной! Великий Аллах!
— Я и так с ними не знаюсь, — пробурчал верховный кадий, который в своем просторном стеганом халате-фарад-жии и уродливой пестрой чалме курейшида совершенно походил на огромный, поставленный вверх дном цветочный горшок.
— Ну конечно! Мы и позабыли, что ты велел казнить свою единственную жену! — рассмеялся имам.
— Она была сварливая стерва, — сообщил кадий. — И упряма, как мул. Надеюсь, сейчас она горит в аду.
— Э нет, достойный Бей Шаддат! — неожиданно встрял в разговор Убей-Мулла. — Свидетель Аллах, никак не может твоя Фатима пребывать в пекле. Во-первых, кто же не знает, что людей спасает вера. А нет веры сильнее, нежели вера строптивой бабы в свою непогрешимость. А во-вторых, судя по твоим рассказам, Фатима при жизни была настолько злоязычна, что никто, кроме ангелов, не смог бы выдержать ее нрав. Так что наверняка она в Раю!
— О, Абу Мурра! Вот так незадача! Выходит, ты сделал благо своей несносной жене, когда отрезал ей голову! — развеселился повелитель правоверных. Доводы алима привели его в полный восторг, и он принялся хохотать, пока не упал навзничь.
От внимания Ассура, продолжавшего между тем разглядывать загадочные мавританские башенки под сводами залы, не ускользнуло, как в этот самый момент одна из прикрывавших их кисейных занавесок слегка приподнялась, и в глубине левого балкона на мгновение мелькнуло нечто зеленое и белое.
Отсмеявшись, имам взмахом руки удалил танцовщиц и повернулся к Ассуру.
— Я вижу, благородный нунций, тебе не терпится побеседовать о делах. Ну так что ж, ты можешь смело говорить. У нас нет секретов от ближайших советников, скорее должно опасаться, что у них имеются секреты от нас. Да, да! Именно так, мой дорогой юзбаши! — промолвил имам тоном язвительной любезности, заметив, что мрачный сотник Сулейман-эфенди возмущенно заерзал на своем седалище. — Но мы не жалуемся... С тех пор как мы возродили обычай предков казнить дурных вестников, пищеварение наше несказанно улучшилось.
— Весьма мудрое решение, — рассудительно заметил Ассур с вежливым поклоном. — Хороший аппетит владыки — утешение и настоящий бальзам для подданных.
— Умного и образованного человека видно сразу, — не остался в долгу повелитель правоверных, — только неуч бранит установления пращуров. Ибо с веками род людской лишь мельчает и вырождается. Насколько выше и добродетельнее нынешнего поколения были наши предшественники! Благочестивый Кази-мулла в свое время сам себя наказал сорока палочными ударами даже не за грех винопития, а за то, что ему некогда был знаком вкус этого напитка, великий же имам Шамиль велел отхлестать плетью собственную мать, Паху-Месседу, за неустойчивость перед земными соблазнами!
— Без сомнения, они были достойными последователями Пророка, — не замедлил согласиться Ассур. Но про себя подумал, что почтенные предшественники Хаджи-Додыра — последние в списке лиц, с которыми он мечтает свести близкое знакомство... Хотя бы потому, что все они давно уже, к счастью, на том свете.
— Да позволено будет ничтожному рабу возразить наместнику Аллаха! — смело подал голос мудрый алим. — Владыка чересчур скромен — разве он не превзошел доблестью всех имамов древности, включая самого Рухоллу Мусави Хоменейети? Разве не благодаря его справедливости и возвышенной ненависти к греху были наказаны жители мятежного Караная, уличенные в тайном изготовлении пьянящей бузы и в том, что завели у себя духаны? Ужели не длань повелителя правоверных обрушила праведный гнев на отступников из осетин, адыгов и карачаевцев, которые беззаконно приносили жертвы тарамам, Бечеду, Бундору и прочим языческим демонам, уничтожив гнездо разврата и истребив их всех от мала до велика? О ком, если не о нем, сложена песня: «Куда коснулась рука Хаджи-Додыра, там плач поднялся, куда ступила нога его, там пламя разлилось; захвачены девы с прекрасными очами; пойманы мальчики, цветущие здоровьем»?
— А что говорить о проницательности владыки! — подхватил Бей-Шаддат с одобрительным урчанием. — Не ей ли мы обязаны изобличением и преданием очистительному пламени стольких тысяч негодяев, преступно усомнившихся в милосердии Аллаха! Все кадии и факихи Кавказа в неоплатном долгу перед мечом Пророка!