Вчетвером пошли на луг, а Игорь остался с книгой. Он не мог оторваться от витиеватых, загадочных букв, выведенных фиолетовыми чернилами чьей-то внимательной и крепкой рукой. Игорь уже понял, что это вовсе не книга, а толстая тетрадь в твердой обложке, и сделана она не из бумаги.
Саша шел по скошенной траве, поддерживая девчонок под руки, потому что они постоянно спотыкались. Юра плелся позади них и размышлял о девчонках вообще.
И что только некоторые мальчишки в них находят, и главное — о чем они с ними говорят? В то же время Юра понимал, что он сторонится девчонок потому, что сам еще не совсем взрослый. Наверное, когда он вырастет, кто-то, например вот — Саша, научит его, как обращаться с девчонками...
— А ты в какой школе учишься? — спрашивал меж тем Саша, повернув голову к Марине, одновременно чувствуя локтем прохладную кожу Ани.
— В сто четвертой! — радостно отвечала Марина, довольная, что мальчик интересуется ею.
Но мальчик-то говорил с Мариной исключительно потому, что ему, как он наконец определился, гораздо больше понравилась Аня.
Саша гораздо позже понял, что мальчишеская робость к предмету любви, порой не мешает, а напротив — помогает. Ведь, подчеркнуто не замечая Аню, он как раз и вызывал в ней новые чувства, которые начинались с досады...
На самом деле это было не так. Аня думала о Юре, идущем позади всех. Ей очень хотелось оглянуться, но она боялась, что все решат, будто он ей нравится. Еще чего!
И только Марина не думала ни о каких чувствах. Ей просто хотелось быть первой, хотелось, чтобы Саша поворачивал голову только к ней.
Впрочем, так оно и было... Саша и понятия не имел, что меньше чем через час все обернется: он на всю жизнь влюбится в Марину, Аня влюбится в него, Марина — в маленького Игоря... И нет ответа на вопрос: почему вдруг все так получилось.
Петухов и сейчас не мог разгадать эту загадку. Он тускло смотрел на Анну, которая сидела перед ним, закинув ногу на ногу и легко покачивая ступней. Анна была в плетеных босоножках, и он видел ее розовые пальчики, ровные, с кремовым педикюром. Наверное, такого же цвета было ее нижнее белье. Крепкая, загорелая нога тонула в полутьме за краем короткой юбки, где угадывалась еще какая-то кружевная материя.
Разве можно не любить или, по крайней мере, не хотеть такую женщину? Но что-то отталкивало Петухова от Анны: стоило только посмотреть на нее, как ему сразу мерещился иной образ, как будто сидящая перед ним женщина быстро накидывала на лицо смеющуюся маску Марины Яровой.
— А ведь я была в тебя когда-то влюблена, — сказала она, понизив голос. — Знаешь, я так страдала! — добавила она, быстро наклонившись вперед.
Петухов смутился, сглотнул... Но в тот же момент из-за плеча Анны как будто выглянуло и подмигнуло другое лицо.
— А сначала мне Юра нравился. Но потом — бац! — и сразу ты...
— Мне тоже, — признался Петухов. — Тоже сначала ты, а потом... Ну, не важно.
Это было какое-то сумасшедшее лето: все они влюбились друг в друга... Настолько, что вскоре даже забыли о страшном происшествии с пугалом.
Тогда выдалось на редкость жаркое, безветренное лето. Растения высохли на корню, огромные мертвые сорняки стояли на огородах, будто вскинув к небу руки в тщетной мольбе о дожде. Над раскаленными крышами курилось марево, и казалось, что деревня уже горит.
О чугунную щеколду ворот можно было обжечься...
— Короче, сплавились мозги, — подытожила Анна. — Юра Горин, конечно... — она осеклась, наверное, хотела сказать: Горин, конечно, лучше.
«Опять этот Горин! — с тоской думал Петухов, когда Анна ушла. — И тут Горин, и там Горин... К тому же — как всегда, легкий на помине».
Колокольчик звякнул, и Горин влетел в ателье.
— Где она?
— В... — чуть было не выматерился Петухов — так он был зол и на Горина, и на Анну, и на весь мир.
— Только что ушла, если ты про Аню, — толерантно произнес он.
Горин выскочил на улицу, сквозь звон колокольчика, который его уже раздражал. По тротуару маршировало множество ног, все спешили на электричку. Где-то вдали как будто мелькнула знакомая фигура, Горин кинулся туда, толкая локтями прохожих, догнал: не она. Площадь неожиданно опустела, электричка на платформе уныло свистнула и поползла, Горин вернулся в ателье. Петухов нервно щелкал мышью, с остервенением глядя в монитор, где один качок энергично дубасил другого на фоне буйного тропического леса.
— Юра, что происходит, а? — спросил Петухов, не отрывая глаз от бушующих качков. — Просвети меня, темноту деревенскую.