— Может быть, сначала интервью? А то ведь если транса не получится, как-то неловко будет нам говорить о том, чего нет.
— Есть, дорогой мой! Все есть. И интервью тоже есть, — добавил Збруев и с ловкостью фокусника извлек из глубины своей мантии пачку бумаги.
— Ага, — догадался Горин. — Вы уже все за меня написали. Что ж — тем лучше. Давайте тогда транс. Только мне не бумага нужна, а дискета, чтоб это все не набирать.
— Будет вам дискета, — заверил магистр и мягким толчком в грудь уложил Горина на кушетку.
И в этот момент Горин понял, что уже снял ботинки. Но вот когда он их снял, почему-то не помнил...
Голос магистра звучал в его ушах: ровный, низкий, лишенный какой-либо окраски. Ботинки стоят на полу, а в них носки... Перед глазами белый потолок, и в этом белом рождается... Нет! Это будто кино... Его воспоминание... Горин идет по деревне, идет к колодцу, а навстречу, с коромыслом, — колдунья... Горин сидит на траве, склонившись над сундуком, развязывает полотняный мешочек, а в мешочке...
И дальше, фоном, — слова, которые Горин как бы слышал, но знал, что забудет, когда проснется, — ровный голос магистра:
— Пугало. Страшное пугало. Большая, черная, ужасная пуга. Ты очень, очень боишься этой пути. На свете нет ничего страшнее, чем пугало, огородное пугало. И отныне ты будешь трепетать, замирать, цепенеть... Как только увидишь пугало. Страшное огородное пугало.
Это была реальность — зримая, ощутимая, но все же какая-то ненастоящая. Горин знал, что лежит на кушетке в кабинете магистра, но в то же самое время он был на огороде и развязывал полотняный мешочек. В мешочке оказался какой-то серый порошок, похожий на пепел. Запах у порошка был приятный, перечный. На мешочке были буквы, выведенные химическим карандашом — MX.
— Что это такое может быть — MX? — пробормотал Горин, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Мышиные хвосты... — страшным шепотом сказала Анна.
Горин с удивлением поднял на нее глаза. Это была взрослая Анна, в короткой юбке, с дразнящими ногами... А сам Горин лежал на кушетке, и над ним стоял магистр Збруев и что-то сыпал на него сверху щепотью...
— Здесь, в книжке, тоже есть MX! — подал голос Игорь Кошелев, сидевший в отдалении с древней книгой на коленях.
Анна развязала второй мешочек, там оказались какие-то засушенные цветы.
— А тут что написано? — спросил Горин.
— А... Ой! — недоуменно воскликнул она. — Как-то оно не по-русски.
— Покажи, — попросил Горин. — Да это же английская буква «эф»!
Он взял в руки мешочек с надписью «AF» и понюхал его содержимое. Цветы пахли лимоном, хотелось взять щепотку и положить на язык.
— Дайте посмотреть, — сказал Кошелев.
Все это было похоже на сон, когда спишь и знаешь, что спишь. Горин лежал на кушетке, тем самым доказывая магистру Збруеву, что никакому гипнозу не поддается, хотя гипноз как явление, безусловно, есть. Но лежащий на кушетке Горин был маленьким, двенадцатилетним. А вот современная его ипостась сидела на огороде, в реальности, которой уже не было нигде...
— В книжке есть и такие буквы... — задумчиво проговорил Кошелев, и одновременно это был магистр Збруев.
Он положил книгу на край сундука, а здесь — на край кушетки, и принялся перебирать мешочки. Отложил еще один, заглянул в книгу, отложил другой.
— Все ясно, — сказал Кошелев. — Это какие-то рецепты. И как варить, тоже написано.
— Тогда давайте варить! — радостно предложила Марина, захлопала в ладоши, запрыгала на месте...
Горину показалось странным, что так непосредственно ведет себя взрослая женщина, хозяйка массажного салона. Еще он вспомнил, что и как делал с этой женщиной, и ему стало стыдно. Все-таки вокруг были дети, несмотря на то что выглядели они как взрослые и собирались варить и пить неизвестно какое зелье...
В сарае нашлась старая керосинка, Петухов поболтал ее, внутри булькнуло. Из щелей вылезли желтые, опаленные фитили. Вскоре в кастрюльке уже грелась вода. Вместе с кастрюлькой Петухов принес из дома фотоаппарат, сфотографировал всех, сфотографировал отдельно и сундук, и разбросанные вокруг мешочки. Приготовился снять пугало, уже забытое за новой игрой, встал, широко расставив ноги, склонился над своим черным фотоаппаратом... Но вдруг разругался:
— Надо же! Вот черт! Кончилась пленка.