Теперь же, при нынешнем имаме, строгости стало гораздо больше. Хаджи-Додыр запретил не только любую живопись и пластическое художество, но и музыку, танцы, азартные игры, шелковые материи и украшения в одежде. Не говоря уже о совершенно немыслимом для правоверного употреблении вина и табака. Под запретом оказались и песни, за исключением гимна «ла илляхи иль Алла». Вообще греховным считалось все, что может доставить удовольствие, даже сожительство супругов было строго регламентировано. Нарушителей подвергали суровейшим наказаниям, наиболее употребимым из которых являлась смертная казнь. Не так давно верховный кадий имама Бей Шаддат сам хвалился в телевизионном интервью одному из каналов АмСоН: «Единый Аллах ведает, сколько нечестивых гяуров погибло от моей руки за одно только курение табаку! Сам я, клянусь святым именем нашего имама, не в силах того сосчитать!» Подобными мерами в стране успешно насаждалась благотворная атмосфера аскетизма и послушания; нормы адата — обычного права — повсеместно вытеснила незамутненная чистота религиозного закона — шариата, а человеческое бытие было наконец сведено к двум основным похвальным правилам: ежеминутному приготовлению к вечности и непрерывной войне против неверных, под которыми разумелись прежде всего подданные Верховного каана обширной Срединной империи Чингис-ильхана Хулагу Третьего. Былой «дикой» вольности горцев, пагубно развращающей общественную мораль, пришел таким образом конец, и суровая строгость нравов возобладала там, где некогда царили лишь произвол и насилие.
Целая сеть ревнителей благочестия зорко следила за точным соблюдением нравственных предписаний. Постоянному догляду и наказаниям подвергались даже наибы, главы тридцати провинций государства, и стоящие над ними мудиры — руководители каждой пятины наибств. На любого из них приходился специальный уполномоченный — мухтасиб, — сообщавший имаму обо всех поступках своего подопечного. Существовала и другая, более мелкая разновидность осведомителей — джасусы, следившие за образом мыслей представителей военно-административной касты чиновников в пределах наибства. Надзор же за простыми смертными был поручен тателям, на коих возлагалась непростая функция надлежащего осуществления телесных наказаний. Такими мерами имаму успешнее, нежели какому-либо иному из правителей Великого Исламского Халифата, удалось запугать Кавказ до состояния всеобщего благочестия. И хотя его верховный кадий Бей Шаддат и утверждал, ссылаясь на пророка Мухаммеда, будто в исламе нет монашества и монашество ислама — это джихад, тем не менее земли имамата разительно напоминали именно монастырь, полный вооруженных монахов, для которых не существовало иного закона, кроме приказа их настоятеля, имама.
Размышления Ассура были самым грубым образом прерваны пронзительным воем, визгом, плачем и хохотом шакалов. Их немузыкальные вопли доносились откуда-то из лесной чащи у подножия скалы. «Ишь, проклятые, как заливаются», — проворчал нунций, выглядывая наружу из своего убежища. Впрочем, темнота не позволила ему что-либо разглядеть, кроме снующих в полночном мраке хищных и трусливых огоньков, и он вернулся на свою лежанку.
Но как только он устроился возле костра, нарком его, словно подхватив от шакалов вирус тоскливой безнадежности, настойчиво завибрировал, а после разразился целой серией жалобных причитаний и всхлипываний. Стены и своды пещеры немедленно, безо всякой команды со стороны Ассура отступили, истаяли, растворясь в виртуальном пространстве, а перед опешившим нунцием посреди густой колоннады величественного храма возник Абу-Зосима собственной персоной.