— Нет... Мне сказали, что отпустят меня, если я скажу, что бил парня, а не отпустили... И от меня больше ничего не добьетесь...
«Наверно, много крови попил у Куцова... Но я тебе не Шимон Аронович!» — подумал Гончаков и рявкнул:
— В клоповник его!
Следующим был Томилин. Он вылил на следователя поток своей обиды:
— Вы... вы нечестно поступили... Вы обманули... вы... вы...
«Полнейший раздрай, — не мог прийти в себя Гончаков. — Но нет, вы из себя невинных цыплят не стройте! Хотя явки написали с чьей-то помощью...»
Гончакову какое-то внутреннее чувство подсказывало остановиться, посоветоваться, не гнать лошадей. Но следовательский инстинкт уже нес его по волнам. Он пригласил Клавдию, и та, упорно молчавшая, вдруг разрыдалась. Потом, размазывая слезы по лицу, оглядываясь на дверь и вздрагивая при каждом шорохе в коридоре, рассказала, как на ее глазах чуть не пристрелили собаку — почему она и оговорила своего брата...
У Гончакова мороз пошел по коже. Отбросив все другие дела в сторону, он поехал в следственный изолятор и там долго и нудно выяснял у Чепракова и Томилина, где они были в тот вечер.
Воодушевленные неожиданным поворотом, еще в полной мере не доверяя следователю, подростки рассказали, что в то утро уехали в центр города, гуляли по проспекту и в шестом часу вечера пришли на выпускной вечер в школу, где и пробыли всю ночь. Назвали учителей, которые их видели, заведующую столовой, которой помогали таскать столы... Все это как раз происходило перед фильмом «Крестоносцы», то есть в то время, когда и был убит Курашкин.
— А чего же ты раньше про это не говорил? — зло упрекнул следователь Чепракова.
— А меня спрашивали?! — так же зло ответил Чепраков и продолжил: — Как меня взяли, я сразу все понял, что свидетелей вызывать не будут. Что все решено и надо самому искать выход... А для этого надо было оказаться на свободе... Вот я и написал эту туфту...
— Ну, держись, если ты меня обманул!
Когда за Гончаковым защелкнулись двери изоляторной проходной, он задрал голову на высокую рыжую стену с исчеркавшей половину неба сеткой, с вышками по углам и заспешил в школу.
Найти дежурившего на выпускном вечере учителя особого труда не составило — им оказался преподаватель физики Варешкин Вячеслав Янович.
— Это наши выпускники. Окончили пять лет назад. Весь вечер крутились в школе, — рассказал физик. — Я их даже эксплуатировал... Заставлял столы таскать из столовой... Нас ведь, мужчин, в школе раз два и обчелся... Хотите, Марию Тимофеевну спросите...
— А это кто такая?
— Заведующая нашей столовкой...
После разговора с Марией Тимофеевной, дородной, раздающей на ходу команды, женщиной, у Гончакова заныло под ложечкой: подростки не могли участвовать в убийстве Курашкина.
Еще сомневаясь в своих предположениях, он решился на опознание.
Криницкая, а потом и Зыкова, увидев арестованных ребят, в один голос заявили:
— Да те же все меньше были, а эти...
Матерясь, Гончаков позвонил Куцову:
— Ты что, твою в кадры мать, совсем спятил? Пацанов сразу в каталажку! Даже не поинтересовался, где они вечером были? Не выяснил, твою в кадры мать... Не показал...
Громкие «не» одно за другим устремились с одного конца провода на другой, где погрузились в безответную, словно смеющуюся желчным смехом тишину.
— Ну, крыса увэдэвская! — Гончаков вскочил и заметался по комнате.
Хотел ехать в Управление и отловить Шимона, собираясь если и не поколотить бывшего коллегу, то прижать к стенке и высказать все, что о нем думает. Утолкал тома уголовного дела в портфель, натянул плащ и, застегивая его, закрыл кабинет, побежал по скрипучему коридору... Но с каждым шагом что-то все сильнее останавливало его: кто закажет пропуск в Управление, иначе его туда не пустят; где найдет этого Куцова — он ведь не знает номера кабинета; если и найдет, что ему все его возмущение, ведь именно Гончакова, а никого иного, все равно заставят кончать дело...
Так и не добежав даже до выхода из райотдела, свернул в узкий коридор уголовного розыска.
— Пепе! — Гончаков влетел в комнатушку Шурупова. — Где Мышлов?
Опер листал порнографический журнал.
— Тебе какая грудь нравится? А эта? — тыкал он пальцем в картинки с обнаженными женщинами.
— Твою в шею! — Гончаков достал из дела фотокарточку и накрыл ею грудь красотки. — Мне вот кто нужен! Мышлов!
— Влыдымыр Грыгорыч! Да ведь это же мужчина... — опер удивленно посмотрел на следователя. — Я за вами таких наклонностей не замечал!