— Гражданин, покиньте зал!
Гончаков вышел в холл. Закурил. Подался к двери, чуть приоткрыл ее и прислушался. Бугров отчитывал адвокатов, советуя им прикусить языки, в противном случае грозя направить на них представление в коллегию.
Потом кто-то закричал: «Отпустите невиновных! Отпустите!» Поднялся невообразимый шум.
С гневным выражением лица и томами под мышкой, подгоняемый сзади раскрасневшимися заседательвицами, судья покинул зал.
— Владимир Григорьевич! Что же творится? — Курашкина прилипла к груди следователя.
— Произвол...
— Владимир Григорьевич, что делать? Вы куда? Не уходите...
— А на работе, как вы считаете, я появиться должен или нет?
Гончаков сам не свой впрыгнул в троллейбус и вжался в угловое сиденье. В голове стучало, на душе свербело: ребят решили упечь... Внаглую... В деле должно было быть столько протоколов допросов учителей, собачниц, заведующей столовой, говорящих о полнейшем алиби... А этим и не пахло... Судья гнет только одно... И давит...
Бугров закрылся в стиснутом высокими стенами кабинете и позвонил Квашнину:
— Слышь, полковник!.. Ты тут просил... Не знаю, чем расплачиваться будешь... Вот сейчас прямо хипеж подняли... Так что в следующее заседание усиленный наряд милиции пришли... И чтобы этого Гончакова в зале больше не было!
— Какого Гончакова?
— Следователя, который сначала вел дело. И всю кашу заварил!
Квашнин помолчал, а потом гробовым голосом произнес:
— Даю слово офице-р-а, он у тебя больше не появится, р-азве что в наручниках...
— Красиво говоришь...
— П-р-игово-р-то скоро будет?
— За это не волнуйся! Влеплю по самое никуда... А хочешь — и расстреляю?
— Лучше без к-р-айностей... А там посмот-р-им...
— Това-р-ищ гене-р-ал. — Квашнин вошел в просторные апартаменты с картинами в золоченых рамах на стене, бархатными шторами на окнах и расставленными в шахматном порядке журнальными столиками. Перед ними за огромным столом восседал, поблескивая лысиной и золотистыми погонами, начальник варяжской милиции. — Этот Гончаков снова прет...
— Это ты о ком? — спросил генерал.
— А помните, я вам докладывал о следователе, кото-р-ый хотел пок-р-ыть убийц...
— Этих взяточников разве всех упомнишь!
— Так вот он тепе-рь оказывает давление на суд... Ходит на заседания, подгова-р-ивает...
— Настырный...
— И я об том же... Он, кстати, спалил одного из лучших наших агентов... Марадону...
— Слушай, Квашнин, чего ты ко мне все со всякой мелочевкой лезешь? У тебя что, свои зубы поистерлись?
— То-ва-р-ищ гене-р-ал, скажу отк-р-овенно, это т-р-ебует вашего вмешательства.
— Где его начальник?! — ни с того ни с сего сорвался басом генерал.
— Едет... Уже едет...
Словно по команде дверь заскрипела, и в высоченный проем просунулась физиономия Скорлупова.
— Легок на помине!
Разговор с генералом был коротким, а решение генерала хлестким: поднять на ноги наружку, посадить на хвост Гончакову лучших филеров, накопать чего угодно, лишь бы избавиться от него... Уволить, а лучше и посадить. Если понадобится, то не брезговать и самыми прозаичными способами — напоить и сдать в ближайший вытрезвитель... На все генерал отводил два дня.
Бугров в глухой тишине огласил приговор:
—...пятнадцать лет Чепракову... пятнадцать лет Томилину...
Две женщины упали в обморок. Клава забилась в истерике. Крики всполошили весь зал.
Судья, прокурор и заседатели гуськом сквозь строй конвоиров выскользнули из зала суда и разошлись по кабинетам.
— Как мне все это надоело. — Бугров достал из холодильника бутылку перцовки и плеснул в стакан. — Судишь, судишь... Днями, неделями, месяцами, годами, и конца и края тому нет... Вот на пенсию уйду, куплю домик в заповеднике... — Он схватился за спину: — Радикулит!.. Надо Квашнину позвонить, а то весь извелся, небось...
После разговора с судьей Квашнин, счастливый и словно помолодевший, выскочил в коридор. Своими гулливеровыми шагами поспешил к двери с желтой полоской света между нижней дверной планкой и паркетом.
— М-можешь р-асцеловать! — влетел он в комнату.
Мышлова кинулась ему на шею. Она, с мокрым от слез лицом, и он, весь в поцелуях, упали на диван.
По этажу долго гулял ветер, скрипела незакрытая дверь кабинета заместителя генерала, гаишно гудела на улице сирена, в окно кабинета Мышловой пристыженно заглядывала луна.
Гончаков ехал на службу. Стоя в проходе троллейбуса, почувствовал что-то неладное. Еще при посадке обратил внимание на стриженого, который, опустив голову, что-то говорил. Догадался — в рацию.