Услышав: «Я пошла», он сжал руки в бессловесной молитве.
Подписывая у Квашнина бумаги о присвоении очередного офицерского звания Мышловой, кадровик следил за движениями руки полковника. Бархатистая кисть вынула из стоечки настольного прибора паркеровскую ручку и вывела несколько крючков, замкнув все волнистой линией. Ему навязчиво представлялось, как эта же рука иногда совершает такие же движения по другому, так желанному для Шимона Ароновича объекту.
Но что поделаешь. Он не Квашнин!
— Дело п-р-ошлое, это ты ведь р-асследовал убийство в саду? — спросил полковник.
— Я...
— У тебя не осталось никаких сомнений в виновности па-р-ней?
— Никаких! — вытянулся Шимон Аронович по стойке смирно.
Глава 3
Вторая жена Владимира Гончакова обрадовалась тому, что муж ушел из милиции. Теперь его можно было чаще увидеть в их полученной ею квартире. Супруга не могли поднять среди ночи и погнать осматривать разграбленный склад, раскуроченный автомобиль или труп. И нечего сожалеть о липовом престиже жены следователя, который только несведущему казался завидным и привлекательным. Увольнение оказалось редким семейным праздником.
— С новой жизнью! — осторожно подсела к мужу Валентина.
— А кто там у нас намечается? — Владимир постучал кончиками пальцев по животу жены.
Гончакова пригласили читать курс российского права в медицинском училище. Он с нескрываемой радостью извлек с антресоли университетские учебники. Ему предстояло взглянуть на основы права с высоты милицейского опыта. Составляя курс лекций, представлял, сколько полезного расскажет учащимся училища, чтобы обезопасить их будущую жизнь и вместе с тем образовать их в правовом порядке.
Однажды, когда Гончаков возвращался на троллейбусе домой, его позвали:
— Владимир Григорьевич!
— Вячеслав Янович! — он узнал учителя физики.
— Не ожидал вас увидеть...
— Это еще почему?..
— Да мне про вас такого наговорили...
— Хм... Где же это, если не секрет?
— В прокуратуре...
— Странно... И чего же там вам такого обо мне?
— Вы и алкаш, вы и фальсификатор, вы и...
— Договаривайте-договаривайте...
— Может, лучше выйдем?
— Там дождь наклевывается...
— У меня есть зонт...
Они спрыгнули с троллейбусных приступок на тротуар.
Небо зачернилило низкими тучами. Между домами сыро гулял сентябрьский ветер.
Вячеслав Янович потянул к скамейке:
— Давайте туда...
Они спрятались под длинноволосую шевелюру ивы. На всякий случай закрылись парусиной зонта.
— Владимир Григорьевич! Если бы вы знали, чего они от меня хотели... Продержали в прокуратуре весь день... Угрожали тюрьмой... Заставляли отказаться от прежних показаний, что я видел Чепракова и Томилина в школе...
— Надо же, а я в училище студентам о справедливости талдычу...
— Вы мне скажите: что с ребятами?
— С какими?
— Чепраковым, Томилиным.
— Их осудили и дали каждому по пятнадцать лет...
— Значит, все-таки суд состоялся... А меня и не вызвали...
Вокруг крутило жухлую листву, которая, коснувшись земли, клеилась к бетонным плиткам. Из проймы оврага тянуло туман.
Помолчав, учитель продолжил:
— Вы знаете, не для красного словца будет сказано, но когда мне уже и наручниками пригрозили, вспомнил знаете кого — Джордано Бруно... И от слов не отказался...
«Простой учитель физики поступил, как когда-то в стародавние времена итальянский философ, которого сожгли на костре! Он не сломился, и Вячеслав не сломался перед прокурорскими подонками... Аты, следователь, и сник».
Ночью Гончаков не мог уснуть. Его крутило. Уже в каком-то бреду представил площадь средневекового города с наваленными в центре бревнами и толпой зевак. Зеваки с лицами Шимона, Скорлупова, Шурупова. Раскрыли рты. Наблюдают за идущим босиком человеком в халате. Человека толкают вперед полковники в мышиных мундирах. Человек поднялся на помост. Отчетливо видны его босые ноги. Человека привязали к столбу. Тип с генеральскими лампасами прочитал приговор. Пламя лизнуло угол бревна. Языки потянулись к середине. Взвились ввысь. Нельзя понять, отчего поднялся вой. Трещат сухие доски? Кричат зрители? Человек в огне?
Потный, как в лихорадке, Гончаков выскочил на кухню. За окном черным-черно. Взахлеб выпил заварку из чайника. Вдруг все происшедшее с парнями — их незаконный арест, незаконный суд — предстало в воображении.