— Первый вопрос к вам. С какой целью вы подменили волос на рубашке покойного? — начал Чижов.
— Какой волос?!..
— Вы изымали вещи Курашкина?
— Да, изымал, но через сколько дней...
Гончаков качнул головой и спросил в свою очередь:
— А в качестве кого вы меня допрашиваете, подозреваемого, что ли? Ведь такой вопрос свидетелю не задают...
Чижов покряхтел.
— Ладно... Вы вели дело по убийству Курашкина?
— Было такое...
— На одежде убитого обнаружен волос, который, согласно протоколу осмотра, читаю, «светло-русый, длиной семьдесят миллиметров», а по заключению экспертизы, это волос седой и длиной шестьдесят один миллиметр. Объясните, как произошла подмена волоса?
— Я не эксперт, чтобы русый волос отличать от седого. А насчет длины: она может меняться со временем, и это знает любой школьник!
Еще вопрос Гончакову.
А тот:
— Вы снова некомпетентны...
Чижов раскраснелся, запыхтел, дергано поглядывая на алкашей у окна.
Когда Гончаков и Аркадий выходили из прокуратуры, Владимир показал на пустые коридоры.
— Все было сделано для того, чтобы я отсюда не вышел... Вот им!
Они устроились на дребезжащем сиденье троллейбуса.
— Аркаша! Пока счет «один — ноль» в нашу пользу. Мы им сегодня хорошего клина всобачили... Мало того, что они меня схапать не смогли, но и сопли я им подтер, как детям малым...
Чижов доложил руководству итоги допроса Гончакова и получил нагоняй. Руководство распорядилось запросить в милицейском Управлении все уголовные дела бывшего следователя для их тщательной проверки: вдруг чего найдется? Не мытьем, так катаньем...
Забитый по борта папками гончаковских уголовных дел грузовик подъехал к прокуратуре, и пять прокурорских помощников засели за изучение томов, понося и следователя Гончакова, свалившегося им на шею, и коллегу Чижова, затеявшего следствие, и своего шефа, прокурора области, пошедшего у милицейских начальников на поводу.
А генерал Папа Резо к уже принятым мерам распорядился кое-что добавить: разослать по всем колониям сотрудников Управления и с пристрастием допросить всех тех, кто когда-то имел дело со следователем Гончаковым: может, у кого тот вымогал?.. Бэхаэсэсников погнали на работу к Владимиру Григорьевичу.
— Какие люди! Что же сюда борцов с подпольным наркобизнесом привело? — Гончаков встретил на лестнице медицинского училища оперуполномоченных.
— Разных там еще не спросили! — недовольно ответил ему, как отрезал, старшой — оперуполномоченный по особо важным делам Ховля, за которым поднимались подчиненные. — Ты лучше покажи, где тут у вас директор?
— А мы без директора, у нас республика ШКИД! — подмигнул Гончаков и свернул в аудиторию.
Гости прошли по этажам и, обнаружив в углу коридора директорский кабинет, закрылись в нем с руководителем училища — преклонного возраста бородачом. Потом один из оперов устроился в бухгалтерии, другой зарылся в бумаги в учебном отделе, а сам Ховля в освобожденную для него комнату стал по одному приглашать учащихся.
Преподаватели Стас и Виктор подскочили к Гончакову:
— Кто это?
— Да раздолбаи одни...
— Роют, копают! — Руки у Стаса тряслись.
— Где ж нам теперь похмелиться? ~ обиженно пробубнил Виктор.
— А я чего могу поделать? — произнес Гончаков. — Если очень хотите, ждите конца занятий — и поехали ко мне домой.
— Попроси! Попроси их отседова. Деликатно... Они ведь, как я понимаю, твои бывшие... — заканючил Стас.
— Попробую, но боюсь, что из этого толку не будет.
Гончаков заглянул в комнатенку, надеясь заговорить с Ховлей, но тот только фыркнул, занятый разговором с перепуганным учеником.
Громом среди ясного неба пронеслось известие: Виктора и Стаса увезли с собой милиционеры. Их уличили в поборах.
Педагогический коллектив закипел, как разворошенный улей, все забегали и теперь испуганно смотрели друг на друга, ожидая следующего набега непрошеных гостей, а директор вызвал к себе Гон-чакова.
— Владимир Григорьевич! Умоляю вас, покиньте училище... Они ведь не оставят нас в покое, пока вы тут... Верю, за вами ничего нет, но поймите и меня... Ведь весь учебный процесс парализовало... Я сам не знаю, где буду завтра...
Гончаков прищурился на бородача:
— Мою трудовую...
Он чувствовал себя взъерошенным зверьком, который и на волка бросится и обратит в бегство... Терять ему уже было нечего...
Снова сел за печатную машинку, которая оставалась, быть может, его последним, если не иметь в виду крайних средств, орудием борьбы.