Еще не зная, куда пошлет новое послание, застучал по клавишам.
Вкратце изложив обстоятельства дела об убийству опиравшееся на явки с повинной, глубже заглянул в природу этих порой сомнительных доказательств.
Что же такое явка с повинной?
Это признание.
Но какое!
И здесь Гончаков обратился к примерам подобных признаний, которые уже после судебных разбирательств и вынесения приговоров оказывались вовсе и не добровольными... Всплывали истинные исполнители преступлений, а те, кто с чьей-то легкой руки говорил о своей причастности к грабежам, разбоям, другим насилиям, оказывались невиновными.
Возникал вопрос: насколько веским доказательством можно считать явку с повинной?
Он вспомнил классический случай, описанный в маленьких трагедиях Пушкина, который, казалось бы, и с правом ничего общего не имел, но расставляет свои акценты.
Сальери в предсмертной исповеди сказал священнику, что отравил Моцарта. Других доказательств этому не было.
И Александр Сергеевич, образованнейший человек, не в пример многим юристам, не оперся на одну эту исповедь, выражаясь современным языком — «явку с повинной», а написал: «Все говорят: нет правды на земле, но правды нет и выше». Великий поэт и знаток сердец не поверил в голословное высказывание и усомнился.
А вот судьи, с высшим образованием, поверили только одной бумажонке... И влепили по пятнадцать лет! И это тогда, когда он — следователь Гончаков — имел неоспоримые доказательства невиновности... Широты ума, видимо, не хватило судье Бугрову и просто обычного человеческого сердца.
Гончаков упомянул, что в деле имеются неопровержимые сведения об убийцах: о росте (не более метра шестидесяти!), а все осужденные выше метра восьмидесяти, о возрасте — избивавшим все давали шестнадцать лет, а осужденным — по двадцать...
Все исказил варяжский судья Бугров!
В заключение напечатал, что он, как следователь, делал все, что должен был сделать всякий уважающий себя человек.
Гончаков уже и не помнил, куда послал он это свое откровение, но... именно оно, возможно, из-за ссылок на пушкинского Сальери, и сыграло решающую роль — уголовное дело запросили в столицу, и вскоре оно вернулось на доследование...
Прокурор швырнул том уголовного дела Чижову:
— Пушкина надо читать!
Чижов, проглотив пилюлю, закрылся в своем кабинете и долго созванивался с Гончаковым, предлагая представить конкретные доказательства невиновности ребят.
Гончаков воспрянул духом и, не покладая рук, забегал в поисках уже почти выпавших из памяти адресов, фамилий.
Привел к Чижову заведующую столовой.
Прокурорский следователь, вместо того чтобы записывать ее показания, где были в тот вечер оказавшиеся на скамье подсудимых парни, принялся давить:
— Мария Тимофеевна! Это ведь было черт-те когда. И вы вряд ли можете все вспомнить... Ведь правда?.. Вам только нужно сейчас сказать, что это было, может, и так, а возможно, и нет. Ведь никому не нужна ваша категоричность...
— Но если это было именно так! — возмутилась заведующая.
— Вы неисправимы, — закачал головой Чижов. — Ладно... Вы знаете, что вами интересуется Ховля?..
— Ой, не надо Хобли!
О настырности милицейского оперуполномоченного были наслышаны многие работники сферы услуг города.
— Вот видите, а вы все на какую-то память ссылаетесь. Да нет ее у вас, этой памяти, вот что я вам скажу!
— Но ребята были на вечере, это я как сейчас помню!
— Мария Тимофеевна...
— Нет, грех на душу не возьму!
— Как бы вам свои грехи не пришлось замаливать в другом месте.
— На что вы намекаете?
Заведующая столовой вышла из прокуратуры в состоянии, близком к обморочному: несколько часов допроса давали о себе знать.
Гончаковское упорство вынуждало Квашнина действовать. Узнав фамилии людей, недовольных осуждением парней, полковник вызвал к себе Кулова.
— Ты знаешь, что р-одители Ку-р-ашкина пишут во все инстанции?
— Какого еще Курашкина, — не сразу понял, о ком идет речь, Шимон.
— Слушай, ты! — ударил кулаком по столу Квашнин.
— Я, я... вспомнил-л...
— Так вот... Ты должен все р-азузнать п-р-о Ку-р-ашкиных, кто они, что они? Нужно им p-от заткнуть!
Как только после разговора с начальником Куцов оказался в своем кабинете, шею ему обвили гибкие руки. По их белизне догадался: она.
— Надеюсь на тебя, сладенький! — мягко зазвучало в ухо.
Развернувшись, он сошелся глаза в глаза с управленческой красоткой.