Еще тетка продолжала говорить, а Гончаков уже стал собираться: не упустят теперь возможность упрятать его.
Накинул ветровку, схватил сумку, покидал туда документы, кое-что из шмоток — и в лифт. Только перебежал двор, как видит: два омоновских кунга свернули с дороги — и к его подъезду.
Плюнул — и скорее на вокзал.
В тамбуре, потом на третьей полке плацкартного вагона добрался до моря и осел в гористой Кабардинке у своего закадычного друга. Жил в сараюшке за виноградником. В поселок выходил редко (что, если его в розыск объявили и не хватает попасться местному участковому) и ждал решения суда.
Изредка заглядывал в переговорный пункт, заказывал разговор с Лидовском судом, узнавал последние новости.
Через два месяца судья прокричал ему:
— Володя! Чепраков и Томилин оправданы и выпущены на свободу... Видел бы ты, как хлопали в зале в ладоши и скандировали твое имя!
Гончаков слушал далекий голос, рассказывавший о том, что все нормально, что направлено представление о его восстановлении, что фальсификаторов привлекут, что... что... и что... На ресницах набухали прозрачные камушки, которые чиркали по морщинистому лицу.
Из Москвы в Варяжское управление пришла команда — следователя Гончакова восстановить. Генерал, надеясь изменить решение, полетел в столицу, но там оказались непреклонными — умел выгонять, умей и ногами назад делать.
Генерал долго советовался с Квашниным, и тот пригласил к себе Гончакова:
— Бумага пришла вас снова взять в органы... Но, может, вы откажетесь, ведь сколько хлебнули?
— Я чувствую в себе силы работать, — заговорил Гончаков.
— Работать? — аж подпрыгнул Квашнин.
— И бороться.
— С кем? — вновь приподнялся полковник.
— С преступниками, разумеется... — ответил Гончаков.
Лицо полковника покрылось испариной.
— Кхе, кхе... — прокашлялся генерал. — Ну, вот вам тогда место участкового...
— Не согласен.
— Тогда опера...
— Я только следователем... — как отрезал Гончаков.
Генерал согнулся к аппаратам. С кем-то связался. Снова распрямился.
— В Пригородном один на пенсию собирается.
— Я не желаю по чужим телам.
— Вот ты какой! Ну, подожди.
Гончаков вышел в коридор и ходил по холлу, рассматривая Доску почета, на которой с того места, где когда-то висел его портрет, на него смотрело холеное шимоновское лицо.
— Захребетник...
Вновь позвали:
— А в Заводской пойдете?
— Чтобы подальше ездить на работу? — спросил Гончаков.
— Лучшего мы вам предложить не можем... — развел руками генерал.
— Пойду...
— Пиши рапорт и отдай Квашнину.
Гончаков с рапортом шагнул в кабинет Квашнина. Плечи полковника завертелись, как шарнир.
— Как же мы будем р-аботать, после всего? — спросил Квашнин.
— Как раньше! — сказал жестко.
Квашнин поерзал, и Гончаков подмахнул рапорт:
— Кадровик знаете где сидит?
Увидев на пороге Гончакова, Куцов не знал, куда деться: лезть под стол, бежать, бросаться в ноги. Он ожидал чего угодно, но только не того, что в его кабинете вновь появится Владимир Григорьевич.
— В приказ! — Гончаков припечатал лист к столешнице.
— А, счас, счас... — залепетал кадровик.
Вечером Куцов позвонил в квартиру Мышловой и сообщил:
— Гончаков снова в милиции.
— Борьку прятать надо! — всплеснула руками та.
— Да нет, ему тронуть его не позволят...
— Брешешь!
— Да говорю тебе... У него все перья обгорели... Видела бы ты его — дед старый... Седой... И беззубый к тому же...
— Ну, ладно... Раз уж зашел разговор о Борьке, то надо его определять куда-нибудь...
— В школу милиции.
— А Квашнин сразу в академию предлагает...
— Ну, если Ква... — накрыл он своими мокрыми губами сжатый рот Мышловой и завалил на диван.
Восстановленному следователю Гончакову дали первое уголовное дело: парень из ружья стрелял в соседей.
Гончаков выполнил первые следственные действия и привез ружье в Управление на экспертизу. Прошел мимо постового, поднялся на четвертый этаж и только повернул с лестницы, как видит: по коридору идет Квашнин.
Полковник заметил Гончакова, разглядел ружье. Остолбенел. Заметался на месте. Нырнул в первую попавшуюся дверь, которая вела в женский туалет.