— Сергей Георгиевич, за свой поступок я готов принести публичные извинения и возместить моральный ущерб.
Мое имя он, видимо, узнал в канцелярии. Ну, моральный ущерб вошел нынче в моду. Я спросил:
— Моральный хорошо, а материальный?
— Разве мною что-нибудь разбито?
— Выплеснули на пол рапановый суп, — поиронизировал я.
— Вообще-то я не пьющий, — вздохнул Сокальский.
— Напились так, что не могли говорить, а лишь хрюкали.
— Я недавно переболел свиным гриппом.
— Однако матерились на весь ресторан...
— Не матерился, а рассуждал о бренном.
— Пели нецензурную песню...
— Вполне цензурная и даже известная.
— Какая же?
Мне было не поймать его взгляда. Нет, Сокальский его не прятал, но взгляд был какой-то ускользающий. Такое впечатление, что писатель стесняется и своего поступка, и песни про ор под одеялом. И я проникся к нему теплотой, потому что человек переживал. Еще бы, опозорил собственное писательское имя.
— Вы в своих триллерах материтесь? — спросил я с такой долей сарказма, что он нервно встрепенулся.
— Только в прямой речи.
— А зачем?
— Так говорит народ.
— Вместо того чтобы учить народ языку, интеллигенция учится у народа матерщине.
— В матерщине сокрыта народная правда.
— Ага, сермяжная, — согласился я.
Мы поспорили. После убийц, братков и крупных мошенников приятно было общаться с литератором. В какой-то газете я вычитал клятву студентов «Не верь, не бойся, не проси». Но ведь это лозунг уголовников, а студенты — будущие интеллигенты. Сокальский спросил:
— Чем вам насолила интеллигенция?
— Она не занимается главным своим делом — нравственностью народа.
— Сергей Георгиевич, а кто придумал и успешно освоил интернет?
— Ага, маразм на фоне интернета, — согласился я.
Сокальский осмелел, заявив, что у меня взгляды прошлого века. Чего ему бояться? Он знал, что его не арестуют и в суд такой пустяк не направят. Зачем возбуждали дело, зачем передали в прокуратуру... Литератора надо было штрафануть и подержать в вытрезвителе. Я отпустил его.
Но на следующий день он заскочил ко мне на минутку и оставил газету. За эту минутку я заметил в нем перемену. Взгляд перестал быть исчезающим, а упирался в меня смело; вместо кольчужной куртки — модный костюм, оранжевый галстук веселенького рисунка, будто на нем отпечатались дольки апельсина. После его ухода я развернул оставленную газету. Красным фломастером была обведена заметка под названием «Литератор гуляет». Текст можно и не читать: все то же, что записано у меня в протоколе, плюс интервью с официантами, и даже песенка, которую пел Сокальский в моем кабинете. Я не понял, ради чего он принарядился в галстук с дольками апельсина.
Возвращаясь домой, я зашел в книжный магазин и спросил книгу Сокальского. Продавщица удивилась:
— Что вы! Ни одной не осталось.
— А были?
— Год их никто не брал, да он особо и не издавался. А сегодня все раскупили за один день.
Мне никогда не нравилось слово «пиар», но вот я с ним столкнулся. Человек ради дешевой популярности пошел на позор. Моя злость скоренько переключилась на тех читателей, которых интересует только то, где есть грязь, скандалы, насилие, кровь...
Эту позорную для меня историю — следователь обязан быть психологом, а я не раскусил щелкопера — я постарался забыть. Но месяца через три в прокуратуру доставили бандероль на мое имя. Внутри оказалась книга с дарственной надписью автора, Юрия Сокальского. Книга называлась «Кровавая капель -2».
Смеется тот, кто смеется последним... Нет, смеется тот, кто смеется первым — последний только хихикает. Это я о себе.
Глава 3
Вообще-то я хочу рассказать о человеке, который развеял мои сомнения, что криминал и юмор несовместимы. Еще как совместимы...
В нашей районной прокуратуре имелась вакансия — место следователя. Мы ждали его, поскольку работы было невпроворот.
Говорили, что новый следователь переводится к нам из областной прокуратуры.
В конце рабочего дня сидел я в своем кабинете и размышлял над одним загадочным самоубийством, которое очень походило на убийство. Тяжелой поступью ко мне вошел человек. Я по привычке попытался определить его, так сказать, общественный статус. С одной стороны, свойская походка говорила, что это не свидетель и не жалобщик, а человек, вроде бы имеющий отношение к прокуратуре. С другой стороны, его несколько броская одежда намекала, что вошедший может быть и из шоу-бизнеса.