— Я ж говорю, что не историк, — уклончиво ответил Ассур, — а «ЧУ», как известно, одобрено Преемником и закреплено — в качестве текущей нацидеи — законодательно.
— Преемника ввели в заблуждение! — взвизгнул Ким Гаррикович. — Враги Славии! Недруги Правды! ЧУмазые ЧУхонцы!
— Здесь, у меня, ты можешь не осторожничать, — значительно произнес кардинал. — Я ж тебя знаю, ты всегда сам по себе и себе на уме. А Ким прав, Преемника с этим «ЧУ» натурально подставили, кое-кто из Ближней Думы, и в их нечистом числе наипервейший — твой тишайший Алексий Тереков. А «ЧУ» натуральная Чушь. И это бы еще полбеды. Беда в том, что оно по сути своей кощунственно. Вот в чем главная подстава. И выходит, что Преемник поднял на щит голимую ересь. А с чьей подачи, спрашивается? А с подачи майора-хранителя СКВ. Дойдет до Архипастырского престола, и пошло! Отношения-то промеж отцом Скименом и Папским островом и без того натянутые, там ведь и ранее почти всем хилики заправляли. А теперь и Великий кади, и камерарий, и декан коллегии ахунов — все из них! А тут такой сюрпризец для Скименовых недоброжелателей, на блюдечке: СКВ, дескать, способствует распространению в приграничной Славии еретических лжеучений. Сомневаешься? Рассуди сам, ты ж умный человек, аль... Ассур: Чудный утверждает, что славийская история насчитывает пять миллионов лет, так? Так. А как сие вяжется с Писанием? Никак! Оно и выходит, что оный Чудный — еретик и кощунник. А твой Тереков теперь гоголем похаживает и на всех этаким апостолом поглядывает. Как же! Ведь не кто иной, как он, диакон Алексий, распознал в профессоре Чудном нового пророка. Стало быть он теперь Предтеча и Провозвестник. А на самом деле — тьфу! — ересиарх!
— А эта его якобы явленная «Велесова книга», — встрял Осьминогов, — очевидный фальсификат и мнимая древность!
— Может, и так, ваше преосвященство, — в искреннем недоумении развел руками Ассур, — но зачем вы мне все это рассказываете? Повторяю, я не...
— Не хитри, — погрозил Влас сарделькообразным пальцем. — Я доподлинно знаю, что ты теперь вхож и допущен до самой персоны Генерала-хранителя — отца нашего Скимена, верно?
— Допустим.
— А Тереков Алексий находится в его прямом подчинении. Так вот, ежели ты все как следует — по правде — доложишь Генералу: дескать, так и так, майор-хранитель Славийской ассоциации — вредный кощунник и ересиарх и, того гляди, собственного шефа подведет под цугундер, он тебя скорее, нежели кого иного, послушает. Потому как ты лицо не духовное... Ты ведь в иерархии СКВ сейчас кто будешь, новиций?
— Нет, коадъютор.
— Быстро растешь, однако! — поразился Бендерас. — Но не духовный же?
— Я светский коадъютор, — уточнил Ассур. — На духовного надо искус проходить и обет целомудрия давать, а я, увы, сластолюбив — неспособен.
— И ладно! Главное, во внутриконгрегационных интригах ты не участвуешь, да и на место майора-хранителя Славийской ассоциации претендовать никак не можешь, а значит, «топить» Терекова у тебя резонов нет. Значит, тебе — вера будет. Во всяком случае, остаповской инспекции Терекову тогда никак не миновать. А я уж тут, на месте, подсуечусь. Вот и сделаем совокупно доброе дело!
— Все так, — растерялся нунций, — но я же действительно не знаком с трудами вашего академика и не могу судить кто прав, а кто...
— А вот Ким Гаррикович тебе изложит сейчас суть исторического — во всех смыслах — учения академика Т. А. Хоменко-Лисовского, и ты тогда враз уразумеешь, за кем правда скачет, а по ком кривда плачет. Ты увидишь, что подлинным Учением, настоящей объединительной и движительной нацидеей Славии должна стать никак не «ЧУмазая ЧУшь» этого му... чудака Чудного, а как раз его... нашего всенародного академика Тимофея Адриановича, «Новейшая историография», или, как мы ее промеж собой именуем, «НОИФ». Сейчас нам кофейку принесут, и Ким Гаррикович кратенько, но убедительно изложит суть «НОИФа». Или ты чего покрепче предпочитаешь?
— Раз предполагается столь серьезная лекция, — обреченно вздохнул дознаватель, — хорошо бы коньячку.
— И правильно. И я с тобою пропущу стакашек. Белужников! — позвал он.
В кабинет, с усилием переставляя ноги, зашел секретарь, похожий то ли на кандальника, то ли на ожившую статую командора.
— Организуй нам, сын мой, графинчик коньячку — только чтобы не менее двадцати лет выдержки, лучше — нью-джорджианского.
— А для чего он эти цепи якорные на себя нацепил? — проводив Белужникова взглядом, поинтересовался нунций. — Или провинился в чем?
— Белужников-то? — чуть усмехнулся кардинал. — Нет, передо мною он ни в чем не повинен — служка справный. Это он по собственному хотению в вериги облачился, считает, что грех на нем тяжкий: дескать, до сих пор не удалось ему убить ни единого кощунника, ни кромешника, ни даже врача-абортолога. Вот и носит цепи, себе, почитай, в наказание. Подвижник, одно слово! А у меня тут все такие — подвижники да блаженные, других не держу. Верно говорю, Белужников? — спросил он вернувшегося с подносом подвижника. — О, и лимончик не забыл, молодца. Ну, только не тормози — ставь графинчик туда, стакашки сюда, а третий стакан нам не нужен — унеси, Ким Гаррикович не станет пить — ему речь держать.