— Но зачем?
— Экий ты еще неопытный в наших пастырских делах, — снова усмехнулся Влас. — Затем, чтобы твой любезный патрон напрягся, занервничал. Прямой расчет: станет нервничать — начнет совершать ошибки. И одна из этих ошибок может оказаться роковой. Улавливаешь? То-то!
— А мне теперь, значит, ходить и оглядываться, — проворчал дознаватель.
— Хочешь, я приставлю к тебе пару своих людишек? — с готовностью предложил кардинал. — Они этих братушек-стохеров и близко к тебе не подпустят. Знаешь, какие у меня есть молодцы? Богатыри! Орлы! Не хуже ваших остаповцев. Специально обученные для подобных надобностей.
— Вот этого не надо, благодарю покорно, — твердо покачал головой Ассур. — Я всегда работаю один.
— Ну, как знаешь, — легко согласился Влас. — Так что с моим предложением? Поставишь перед Скименом вопросец по «ЧУ»?
«А он не так прост, как кажется», — отметил про себя нунций. Во время их первоначальной встречи — еще тогда, перед штурмом Пирамиды Муна, — Влас Бендерас произвел на Ассура впечатление ограниченного, даже туповатого догматика. Теперь очевидно — впечатление было ошибочным. Кардинал Смоленский явно играл в простачка.
— Ну так как, похлопочешь о нас сирых? — в третий раз повторил вопрос Бендерас.
— Отчего же нет. Поставлю и похлопочу. Дело-то нешуточное.
— Красота ты моя!
— Только у меня будет к вам, ваше преосвящейство, небольшая встречная просьба.
— Излагай! — с готовностью хрюкнул кардинал, смачно чавкая долькой лимона.
— Мне нужно одному моему местному агенту-нелегалу, работавшему под прикрытием, документики выправить. Он был внедрен в здешнюю кощунную группировку, но засветился, и теперь ему необходимо срочно менять легенду. Только мне очень не хотелось бы вводить в курс дела славийские спецслужбы — из соображений конспирации и...
— Пустяшное дело, — отмахнулся Влас, — пришли мне завтра утром его биометрические данные, и к обеду будут у тебя и паспорт, и права, и все прочее.
Расстались они взаимно удовлетворенные. И даже Осьминогов, прощаясь, долго тряс нунцию руку и осыпал добрыми напутствиями.
Когда Ассур, покинув кардинальский кабинет, уже проходил мимо отягченного веригами секретаря, тот неожиданно ухватил его за край одежды.
— Что такое? — удивился дознаватель. — Я что-то забыл?
Но Белужников вместо ответа сначала приложил указательный перст к моржовым усам, а потом, значительно шевеля бровями и загадочно подмаргивая обоими глазами, поднялся, молча прошествовал к неприметной двери в левой стене приемной, отворил ее и, обернувшись на пороге, поманил нунция за собой. Ассур пожал плечами и зашел следом за секретарем. А тот, воровато оглядевшись, быстро притворил за ним дверь.
Они очутились в тесном помещении без окон и мебели, вроде чулана, освещенном лишь тусклым огоньком лампадки, теплившейся перед закопченной иконой, занимавшей всю противоположную от двери стену.
— Вы хотели сообщить мне нечто приватное? — предположил дознаватель. — Про своего шефа?
Ничего не ответив, Белужников тяжело опустился перед образом на колени и принялся размашисто креститься и бить поклоны. «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеший мене...» — проникновенно причитал он себе под нос.
Икона была многофигурной, очень древней на вид; присмотревшись, нунций пришел к выводу, что на ней изображен Страшный Суд. А веригоносный секретарь продолжал класть земные поклоны, креститься и прочувствованно бормотать: «Ненавидящи Сиона посрамитеся от Господа, яко трава бо огнем, будете изсохше».
— Гхм, — деликатно кашлянул Ассур, — мне жаль вас прерывать, но я сильно ограничен во времени.
Белужников умолк, с некоторым трудом поднялся и шагнул к дознавателю.
— Который сейчас год? — спросил он, пытливо заглядывая в глаза Ассуру.
— Две тысячи сто тридцать седьмой, — недоуменно округлил глаза нунций.
— Глыба лжи! — взвизгнул вдруг Белужников и схватил Ассура за грудки.
— Кто глыба? — не понял дознаватель, мягко, но решительно освобождаясь от цепких секретарских рук. — Какой лжи?
— Довлеет, — уточнил секретарь. — Над нами над всеми. Уже без малого четыреста сорок лет довлеет.
— Вы, любезный, толком поясните, что к чему, — поморщился Ассур. — Яж говорю, в моем распоряжении никак не столетия, мне каждая минута дорога.
— Ну, хорошо, — согласился Белужников и, подступив к нунцию почти вплотную, поднялся на цыпочки и зашептал: — Имеющий уши да услышит, внемлите: это — вот все-все это, — тут он повел вокруг себя рукой, — еще с Петра Первого началось, более четырех столетий назад. Вот он-то и есть главный кромешник! Он, он, жердина голландская, антихрист, анафема! Ведь это ж Петрушка указом своим назначил 7208-й год от сотворения мира 1700-м от Рождества Христова, Западу в угоду. А на самом-то деле тогда уже год одна тысяча семьсот восьмой шел! Понимаете?! И это умышленное искажение хронологии основано на масоретской редакции Священного Писания, понимаете?