— А такие слова, как «раскаяние», «покаяние» для вас ничего не значат? — укоризненно шевельнул бровями председательствующий. — Вы же, как-никак, православный. Во всяком случае, по паспорту.
— Ах вот что, — пробормотал Данилов. — Впрочем, чего же я, наивный глупец, ждал? Что ж... тогда мне нечего больше добавить. Нет! Еще одно...
Подсудимый несколько секунд, моргая, оглядывал суд. Странно, но, по-видимости, он только сейчас понял, что потерпел фиаско. Как в процессуальном, так и в нравственном смысле. Однако примириться с этим фактом, с упрямством истинного фанатика, не желал.
Вдруг Данилов резко повернулся к прокурору и, набрав в грудь воздуху, выкрикнул каким-то надтреснутым, срывающимся на несолидный фальцет голосом:
— Бросьте ваши устрашенья, у науки нрав не робкий, не заткнуть ее теченья вам своей дрянною пробкой!
Этот хамский стишок (подозреваю, заемный), должен был, вероятно, уязвить Славина, но в действительности наглядно продемонстрировал окончательное духовное банкротство подсудимого.
— Ну, довольно, — заявил Иван Христофорович Триединов, поднимаясь. — Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.
— Прошу всех встать! — звонко скомандовал секретарь.
Потекли долгие минуты ожидания.
Пока все с нетерпением ждали возвращения суда из совещательной комнаты, я, чтобы скоротать время, поспорила со спецкором «Московского богомольца», Станиславом Крапивиным. Стас с пеной у рта утверждал, что приговор наверняка будет более жестким, нежели предложил гособвинитель. Имея в виду отсутствие раскаяния и общественную значимость. Я же резонно возражала, что Иван Христофорович давно и повсеместно известен своим милосердием, а потому избранная им мера наказания никак не может оказаться суровее запрошенной прокурором. Не без гордости констатирую, что ваша покорная слуга вновь проявила прозорливость.
Суд в своем приговоре полностью подтвердил как доказанность вины подсудимого, так и квалификацию его действий. Согласился суд и с предложенным обвинителем наказанием, однако лишь в основной его части. Дополнительную же санкцию, в виде лишения права занимать определенные должности, счел излишней.
После оглашения приговора в зале зашумели. И не могу сказать, что одобрительно. Слышались даже отдельные выкрики вроде: «Почему так мягко?», «Пожизненное кощуннику!», «Оскопить — и на лесоповал!» и, прошу прощения, «Каплун в ермолке». Впрочем председательствующий моментально пресек эти стихийные проявления.
Скажу по секрету, что и мне самой подобная реакция зала была отчасти близка. Во всяком случае, понятна. Но порядок есть порядок. Кроме того, по трезвом размышлении, приговор был постановлен совершенно справедливый — законный и обоснованный. В конце концов, цель мирского правосудия отнюдь не месть. Ибо сказал Он: «Мне отмщение и Аз воздам». Главное — вернуть обществу здорового мирянина. И предостеречь от соблазна иных неустойчивых.
Пускай же этот процесс послужит подобным тяготеющим к духовному падению личностям крепким нравственным уроком, аминь».
Глава десятая
СЛУЖЕБНЫЕ РАЗБОРКИ
Нас цепь угрюмых должностей
Опутывает неразрывно.
Наконец Ассура пригласили в кабинет Терехова. Вид у хозяина был несколько смущенный, и нунций моментально сделал вывод, что политическое руководство Славии не вполне одобрило действий майора-хранителя Истинной Веры. В подтверждение его догадки отец Алексий воскликнул:
— Что такое? Кто осмелился? Немедленно снимите с господина Ассура наручники! И оставьте нас наедине.
Вошедший вместе с ним стохер расковал Ассуру руки и удалился.
— Ну что ж вы, — начал Тереков, — молодой человек! Как могли? Зачем вам было впутываться в наши внутригосударственные дела?
— Я действовал строго в рамках полномочий, приданных мне Генералом Скименом, — невозмутимо ответствовал нунций.
— Бросьте! При чем здесь ваши полномочия? Неужели отец наш Скимен уполномочил вас содействовать еретикам и кощунникам? Вы же не станете отрицать, что не далее как сегодня посетили одно из их сборищ?
«Ага! — подумал Ассур. — Про мое содействие побегу Януса диакон решил не упоминать. Боится, видно, выдать своего агента. Тем лучше, значит, не станет вменять это мне в вину». А вслух произнес: