— Интересно, — сказал Манн, поднимаясь, — и я с удовольствием вас послушаю. Дежа вю, говорите. Я человек наблюдательный — профессия обязывает — и обратил внимание на ваше удивившее меня поведение. Войдя, вы посмотрели по сторонам, нахмурились, будто узнали что-то, и уверенно направились к этому креслу еще до того, как я предложил вам сесть именно туда.
— Иногда я привожу людей в смущение...
— Мне действительно нужно уходить, но вы меня заинтересовали. Давайте продолжим разговор вечером. Я освобожусь в шесть, почему бы нам не поужинать у Касыма? Это турецкий ресторанчик на Хар-тенстраат, там рыба лучшая в Амстердаме. И... вас не очень смутит, если моя жена будет присутствовать? Кристина хотя и репортер, но никогда не использует в работе то, что узнает от меня, можете на этот счет не волноваться.
— Я не волнуюсь, — пробормотал Антон. — Это далеко от центра?
— Знаете Домскую площадь? Новую церковь? Обогнете ее слева, выйдете к каналу, перейдете мостик и на противоположной стороне увидите указатель. Оттуда метров двести. Найдете, это не проблема.
Манн говорил, распихивая по карманам мелочь, ключи, телефон, пейджер, что-то еще, зеркальце, кажется, или записную книжку. Он ходил по комнате, собирая вещи со стола, диванчика, с полок, и даже с пола что-то поднял, рассмотрел и тоже засунул в карман.
Антон ждал у двери. Попрощаться и уйти? Так было бы приличнее. Может, хозяину нужно сейчас остаться одному?
— Я пойду, — сказал Антон. — До вечера.
— Погодите, — задержал его Манн. — Скажите... Я еще не знаю, возьмусь ли за это дело. Но если истина, которую я обнаружу, не будет соответствовать вашим о ней представлениям...
— Неважно, — сказал Антон убежденно. — Это совершенно неважно, не думайте об этом.
Манн кивнул.
— Моя машина внизу, я могу отвезти вас до площади, если хотите.
Машина оказалась «Пежо»-микролитражкой, на двоих, в салоне чувствовался терпкий запах духов, запах Кристины, с которой Антон еще не был знаком, но... Он узнал запах. Привычное ощущение. Он не ездил в этой машине, для его длинных ног здесь было недостаточно места. Он не помнил машину, но вспомнил запах, и воспоминание потянулось нитью, оборвавшейся, когда Манн включил двигатель и тихий плавающий звук смыл слабое дежа вю, воспоминание о женщине, которую Антон никогда не видел, но которая сыграла в его жизни важную роль...
Не здесь.
Он вышел на углу Домской площади, и Манн, прежде чем захлопнуть за ним дверцу, неожиданно спросил:
— Этот художник в церкви... У него длинные каштановые волосы с пробором посредине?
— Посредине? — Антон не помнил эту подробность. Он не разглядел, какими были у художника волосы, не обратил внимания, а сейчас не мог вспомнить. Длинные — да, но в полумраке трудно было понять, какого они цвета. Пробор... Пожалуй. Да, теперь Антон мог сказать точно: каштановые волосы с пробором посредине. И руки... Почему-то руки художника показались Антону очень длинными.
— Хорошо, — вздохнул Манн. — И еще... Вот моя карточка, здесь номер телефона, пейджера, электронный адрес. Если с вами случится что-то...
— Дежа вю, — подсказал Антон.
— Гм... Да. Звоните сразу.
Антон кивнул, Манн захлопнул дверцу и укатил по берегу канала в сторону Оперы. Оставшись один, Антон почувствовал незащищенность и желание спрятаться неизвестно от чего — укрыться куда угодно, посидеть в тишине, не думая. Знакомое ощущение, но обычно оно приходило дома, где он действительно мог забиться в свой угол, закрыть дверь, опустить жалюзи и сидеть в полумраке.
На людях с ним никогда не случалось ничего подобного — видимо, организм знал, когда можно прибегать к концентрированным средствам защиты, а когда не стоит.
Антон вошел в здание ратуши, купил билет в музей и минут пять спустя нашел в коридоре закуток, где стояла деревянная скамья и можно было посидеть, подумать...
Он обогнул Новую церковь, вышел к каналу, перешел мостик и на противоположной стороне увидел указатель. Метров через двести случился переулок — нечаянно, будто возник только что, раздвинув собственным узким пространством два шестиэтажных дома. Переулок, похоже, еще кряхтел от неожиданного рождения, когда Антон свернул с улицы и оказался будто на дне глубокого оврага. Здесь он точно никогда не был, ощущение дежа вю не посетило его ни разу на пути к маленькому кафе с красивой зеленой дверью и ажурной вывеской на двух языках — голландском и арабском. Ни тот ни другой язык не был Антону понятен. Может, это было не то кафе, что ему нужно, но углубляться в переулок не то чтобы не хотелось, но по ощущениям было и не нужно. Антон толкнул дверь и, переступив порог, понял, что пришел правильно. Знакомое чувство возникло, но быстро исчезло — он бывал здесь, сомневаться не приходилось. Стоя в дверях и оглядывая низкий потолок, стены, выкрашенные в светло-зеленый цвет, длинную стойку сбоку узкого, уходившего в темную даль зала, стоявшие в шахматном порядке столики с табуретами вместо стульев, он отмечал и отличия. Да, он был здесь, но тогда стены были белыми, столы — квадратными, а не круглыми, но за стойкой и в первый его приход стоял тот же парень — смуглый, с огромными черными глазами, лет двадцати пяти, и звали его... да, это он тоже вспомнил, звали парня Касым, и был он сыном хозяина, имя которого значилось на вывеске... как же его... не вспоминалось.